Светлое время ночи стр. 247
Главное, что Эгин не заломит за свои услуги сверхвысокую цену, как делают иногда прославленные грютские учителя верховой езды, а потому его должны принять с распростертыми объятиями.
До конца лета он скопит достаточно денег, чтобы хватило на дорогу до Медового Берега. Еще и останется кое-что на первое время. А может, и не до Медового – общество горцев и аютских офицеров в стальных юбках перестало внушать ему симпатии. Что ж, его меч и запрещенные искусства могут высоко оценить на Циноре, в Орине, на Аспаде. Главное – накопить денег на новые ножны, хорошие доспехи и на дорогу.
Эгина вели очень осторожно. Он не подозревал, что вчера в тайных классификаторах сразу двух ведомств Свода – Наружного Ведения и Иноземной Разведки – напротив его имени появилась отметка «объект высшей степени важности». И что персоны такого ранга по умолчанию приравниваются к пар-арценцам, а потому даже заподозрить первичное сопровождение он не может, поскольку, все-таки, Третье Посвящение не прошел и пар-арценцем не является.
– Вечер добрый, милейшие. Я к казармам верно иду? – осведомился Эгин у толстых матрон, которые ужинали на ветхом балконе второго этажа – единственном, к слову сказать, балконе, уцелевшем в этом доме-руине после землетрясения.
– Э, красавец, да ты на три квартала вправо взял. Надо было прям по
Конногвардейской до самой Старой стены идти, а потом уже сворачивать!
– Да я так и собирался, а потом срезать решил…
– Экий ты срезун! А невеста тебе не нужна?
– Невеста на ночь?
Матроны загоготали.
– Не нужно мне ничего, милейшие. Мне в казармы, да побыстрее!
– Тогда иди прямо по этой улице. Она свернет два раза влево, потом один раз вправо. Там будет Аптекарский вал, знаешь такой?
– Ну.
– Так ты по нему пройди влево – и в забор упрешься, ладный такой, с гербами. Это и будут твои казармы. Обойдешь кругом – там ворота. А что тебе надобно в казармах-то?
– На работу наняться.
– Конюхом, что ли? Ты смотри, гвардейцы сейчас злые. Пороть будут за каждый огрех.
– Ничего, я уж как-нибудь…
Эгин пошел дальше. От этого короткого разговора что-то в его мозгах щелкнуло, будто спусковой рычаг освободил туго натянутую, передержанную тетиву арбалета.
В этом темном переулке («славно звучит „прямо иди“, когда тут кривизна сплошная») уже не верилось, что есть другие города, кроме Пиннарина, и другие люди, кроме этих – безоружных, в сущности беззаботных, темных, но тоже жадных до жизни обывателей. На севере есть Город и Озеро? Гора Вермаут? Лиловое море в небесах? Невозможно поверить!
«Меня что – и впрямь убили на Фальме? Или еще там, на итской заставе? Почему все твердое, действительное, подлинное сейчас кажется исчезающе малым, а отовсюду подступает неописуемая, беспредельная и безначальная Гулкая Пустота?»
Эгин вдруг обнаружил, что стоит в овале света, лежащего на старой, раздолбанной мостовой. Правда – именно на мостовой, а не просто в засыпанной песком и старым кирпичным боем грязюке, через которую он продирался последние полчаса.
Аптекарский вал. Последняя мощеная улица на этой окраине. За ней была земляная насыпь, собственно – так называемая Старая стена. За насыпью – совсем уже отвратные трущобы, тюрьма, заброшенные холерные бараки, несколько железоплавилен, кирпичные мануфактуры, скотобойня и большое кладбище для бедноты. А еще дальше шли новые