Священная охота стр. 102
вышитую тунику, пачкая ее слюной.
— Пойдем, мой добрый друг, друг Фафы, — сказал Джокол, поднимаясь и махнув рукой Ингри. — Пойдем, и ты разделишь со мной чашу.
Дернув за цепь, Джокол оглядел продолжавшую препираться толпу, презрительно фыркнул и двинулся к воротам. Верный Оттовин поспешил следом. Ингри присоединился к островитянам, заняв такую позицию, чтобы между ним и медведем оказался Джокол.
Маленькая, но впечатляющая процессия покинула храм, предоставив просвещенному Льюко успокаивать возбужденных людей. Ингри услышал, как тот сказал провинившемуся аколиту и всем вокруг: «Это был просто отблеск света». Оглянувшись через плечо, Ингри встретился с Льюко глазами, и жрец одними губами произнес: «Завтра». Ингри подумал, что это не слишком обнадеживающее обещание наверняка будет выполнено.
«У него глаза светятся серебром, и голос такой страшный — колдовской…»
Ингри ощутил знакомую боль — наказание аколита не пошло на пользу его спине, дай пораненной руке тоже; к этому добавился звон в ушах и жжение в сорванном горле.
Память помимо воли вернула Ингри к его давним мучениям в Бирчгрове. Багровая боль, когда его голову держали под водой, а легкие готовы были разорваться… невозможность даже застонать в этом леденящем холоде… Из всех способов побороть волка этот оказался самым эффективным, и озабоченные жрецы прибегали к нему часто, до тех пор, пока ясность сознания не вернулась к Ингри. Умение молчать, удивительное в таком еще почти ребенке, было выковано и закалено в холоде реки: более несгибаемое, чем воля его мучителей, более сильное, чем страх смерти.
Ингри стряхнул тревожное воспоминание и озаботился тем, чтобы выбрать дорогу к причалу по самым малолюдным улицам. Предостережение Льюко перестало казаться шуткой, когда их окружила толпа возбужденных детей, визжащих от восторга и тычущих в медведя пальцами. Джокол широко улыбнулся, а Ингри замахал руками, отгоняя любопытных. Его обострившиеся чувства наконец успокоились, сердце перестало колотиться. Джокол и Оттовин переговаривались на своем непонятном диалекте, бросая в сторону Ингри выразительные взгляды.
— Благодарю тебя за помощь бедняжке Фафе, лорд Ингрири… — обратился к Ингри Джокол. — Ингорри.
— Ингри.
Джокол виновато сморщился.
— Боюсь, я очень глуп в твоем языке. Ну, может, со временем мой рот научится…
— Ты хорошо говоришь по-вилдиански, — дипломатично ответил Инфи. — Я по-дартакански говорю не так свободно, а твоего языка не знаю вообще.
— Ах, дартаканский… — пожал плечами Джокол. — Трудный язык. — Его голубые глаза сощурились. — А писать ты можешь?
— Да.
— Это хорошо. Я не могу. — Великан печально вздохнул. — Она все перья ломает. — Он показал Инфи свою могучую руку. Инфи кивнул, выражая сочувствие: он ничуть не усомнился в словах островитянина.
Белый медведь ковылял быстро, и вскоре процессия добралась до ворот в городской стене, ведущих к причалу. Целая роща мачт вырисовывалась на фоне рдеющего закатного неба. По большей части у набережной теснились плоскодонные речные баржи, но среди них виднелось и несколько морских кораблей, поднявшихся по Сторку. Такие суда не плавали выше Истхома: дальше холмы стискивали реку, и через пороги и перекаты можно было только сплавлять плоты и бочки, когда вода стояла достаточно высоко.
Ладья Джокола, привязанная к далеко выступающему в воду причалу, была совсем на другие корабли не похожа. Она была не меньше сорока футов в длину, а в середине раздавалась изящно, как женские бедра. Нос и корма одинаково