Святое дело стр. 2
ничего и не оставалось, как слушать немецкие моторы, глядеть и помалкивать.
Поднял воротник шинели, чтоб земля за шиворот не набивалась. Убожество, а не блиндаж!
Где-то близко в тылу разорвался снаряд, калибра этак 120—150. Камуфлированная плащ-палатка, которой завешен вход, выпятилась парусом; пламя коптилки наполовину погасло, но огонь тут же снова охватил толстый фитиль.
Опять заколыхался свет. Возвратился Разлука. Не спеша закрепил полог. Шинель на спине распорота острым лезвием осколка на целую пядь.
— Прибыл, — сообщил Разлука. То, что повреждение устранено, ясно и так.
— Много кабеля попортило? — поинтересовался Есипов.
— В двадцати семи местах перебило, — моргнув светлыми выпуклыми глазами, ответил Разлука.
— Где же ты тогда столько нового провода раздобыл? — В голосе Есипова обозначилась подозрительная недоверчивость.
— Пехота одолжила, — равнодушно сказал Разлука. — Склад у них, двести катушек.
Есипов понимающе хихикнул.
— Не зацепило? — На всякий случай я осторожно прикоснулся к шинели над лопаткой.
Разлука, извернувшись, нащупал дыру. Видно по глазам, что не знал о ее существовании.
— Ах, это? — беспечно протянул. — Пятисотка рядом ухнула, товарищ гвардии капитан. Стабилизатором задело.
Двадцать семь порывов, ни больше ни меньше; пехотный склад на двести катушек; бомба в пятьсот килограммов. Поразительная точность и ни капли достоверности!
— Не слыхать что-то самолетов было, — усмехнулся Есипов.
— С большой высоты бомбили, — ничуть не смутился Разлука. — С четырех
тысяч.
Теперь еще и точно вымеренная высота!
— Чем же ты высоту определял? Линеечку на складе выпросил?
Разлука с укоризной и сожалением качнул головой:
— Жаль мне твоих деток, дубок милый.
— Это почему?
— Фантазии у папы с гулькин нос. «Линеечку»!
— Трепач ты, Разлука. — Есипов облегченно вздохнул и полез за кисетом. — Подымим, а?
— Как угодно, — косо передернул плечами Разлука и, всерьез обидевшись, смолк. Он сбросил шинель и принялся за починку, больше не говоря ни слова.
Я следил за Разлукой. Когда он увлечен каким-нибудь занятием, лицо у него задумчивое, в светлых выпуклых глазах тихая грустинка.
С первым весенним солнцем нос и запалые щеки Разлуки покрываются мелкими-мелкими веснушками. Сейчас он еще только начинал рыжеть: значит, скоро быть настоящему теплу. Это он сам так вещал, Разлука.
Шов готов. Разлука перекусил стальными зубами суровую нитку. У него все передние зубы стальные, верхние и нижние. В Сталинграде, в рукопашной, прикладом выбили. Концы проводов Разлука всегда зачищает зубами: «Фирменные кусачки».
Разлука исследовал свою шинель, обнаружил еще две дыры поменьше.
Наверху становилось тише, и моторы за автострадой заглохли.
Есипова нудила тишина. Он запрашивал линию чаще, чем была в том нужда, поглядывал на Разлуку.
Тот — ноль внимания, целиком ушел в портняжничество.
— Подымим, а, Разлука?
— Занят. Сам сверни, — назначил откуп за оскорбление Разлука. Есипов и впрямь ловко крутил цигарки: раз-раз, и готово.
Мир восстановился.
— Расскажи чего-нибудь, а, Разлука? — Есипов настроился слушать очередную историю, полную небылиц и нарочитого вранья.
Молчание для Разлуки состояние противоестественное, но сейчас, видно, он был настроен на другое. Сбив щепкой нагар с коптилки, некоторое время внимательно изучал перекрытие. Оно из крышек от снарядных ящиков. При взрывах сквозь щели просыпалась земля.
— Шалаш сиротский, а не блиндаж, — констатировал Разлука.
Настроение Есипова омрачилось. Чего доброго, я прикажу переделать землянку или отрыть новую.
— Тесно ему, — буркнул Есипов. — Дворец ему на сутки воздвигни.
— Дворец нам ни к чему, а блиндаж человеческий не помешает, — сказал