Тайна тринадцати апостолов стр. 90
пела мне только первый куплет этой песенки, и ее продолжения я не знаю. Так что секрет маленького ломбардца так и остался для меня секретом. На всю жизнь. И это придает песенке какое-то особое, таинственное очарование.
— Что ж, большое вам спасибо! — проговорил Старыгин, почувствовав, что хозяину кабинета не терпится вернуться к своей работе. Он его очень понимал — он и сам любил свою работу и неохотно отвлекался от нее на пустые разговоры.
— Рад был познакомиться с вами, доктор Старигин! — сказал на прощание смотритель музея, проводив Дмитрия Алексеевича до дверей музея.
Выйдя на улицу, Старыгин сел за столик уличного кафе и заказал чашку кофе по-венски. Затем он достал телефон, вызвал на экран снимок рисунка на цитре и задумался.
Если он не ошибся, картина в подземелье привела его в музыкальный музей, к уникальному старинному инструменту. Но какую тайну скрывает этот инструмент?
Единственное изображение на нем отсылает к средневековой детской песенке…
Старыгин записал слова песенки на бумажной салфетке, пока они еще были свежи в его памяти:
Мы ходим по селам и деревням
Уж много лет, уж много лет.
Подайте грошик, люди, нам,
И мы откроем вам секрет…
В этой песенке прямо говорится о каком-то секрете — но о каком? Как его разгадать?
Дмитрий Алексеевич перевел взгляд с текста песенки на рисунок с нотами.
Может быть, эти старинные значки — шифр, который можно прочесть?
Но невмы ничего ему не говорили. Если в них был скрыт какой-то секрет — они надежно хранили его.
Тогда, возможно, все дело в самой песенке, в ее тексте?
Старыгин так и этак записывал текст, он выписал первые буквы каждого слова, потом последние, попытался переставить буквы — но ни в каком варианте не было смысла.
Неужели это тупик?
От этих мыслей его отвлекла случайная уличная сценка, очень типичная для Венеции.
К уличному кафе подошел старик в потертом пиджаке, с длинными седыми волосами,
рассыпавшимися по плечам. Достав из сумки странную глиняную дудочку, он поднес ее к губам и заиграл, перебирая пальцами по круглым отверстиям.
Один из официантов прикрикнул на него:
— Проваливай, попрошайка! Тебе здесь ничего не обломится!
Старик перестал играть, но не ушел. Он обрушился на официанта с истинно итальянским темпераментом:
— Я не попрошайка! Я честный человек! Я музыкант! Спроси кого хочешь — всякий знает Пьетро Ломбардского! Я хочу честно заработать на кусок хлеба!
— Вот и иди работать! В порту или на оптовых складах всегда нужны грузчики!
— Я не грузчик! Я слишком стар для тяжелой работы! И вообще, я свободный художник! Я последний, кто владеет древним искусством игры на окарине! Сейчас никто не умеет играть на окарине! Не станет меня — не станет настоящей старинной музыки!
— Проваливай, проваливай, свободный художник, пока я не позвал карабинеров!
Старик запустил какое-то цветистое ругательство, спрятал свой инструмент в сумку и побрел прочь.
У Старыгина возникла идея — может быть, не самая лучшая, но ничего другого в его голову все равно не приходило. Он вскочил, бросил на стол деньги и пошел вслед за уличным музыкантом.
Догнав его, он окликнул старика:
— Синьор, мне очень понравилась ваша музыка. Могу я угостить вас обедом?
— Можешь, бамбино! — Старик взглянул на Старыгина с