Там, вдали... стр. 26
застеленная лоскутным одеялом. И наволочки на подушках — ситцевые, с цветочками… Ты кого больше всех любишь из ученого мира?
— Коперника, — первое, что пришло в голову, сказал Юрий; он никогда так не думал: кого именно больше всех.
— А я — Циолковского. Я видела в Калуге его домик… Здорово это — почти всю жизнь прожить непризнанным. Только под конец, когда уже ничего не нужно… А?
— Это — подвижники, — согласился Юрий. Его тоже постепенно захватывало чувство, какое владело сейчас Ольгой; она умела заражать. — Это — чисто российское явление.
— Вот именно! А еще в доме должна быть мастерская…
— Какая мастерская?
— Столярная и слесарная. Много-много
всяческих инструментов! Столы мы себе сами сделаем… — Ольга резко качнула головой, стряхивая каплю воды, наползавшую со лба на глаз. Пристально посмотрела на Юрия, так, что тому не по себе как-то стало. Легла на спину и опять закрыла лицо руками. И замолчала.
Четыре дня не было Петра Ивлева. Все эти четыре дня Ольга уходила вечером из дома и возвращалась глубокой ночью.
Фонякин зачуял что-то недоброе. Попробовал было поговорить с женой, та отмахнулась.
— В клуб ходит, куда еще.
— Каждый вечер-то?
— А чего тут такого? Что она, старуха, что ли?
— Она мужняя жена — вот что тут такого! — рассердился Фонякин. — Нет мужа дома — нечего одной по ночам шляться.
Жена нехорошо покривилась.
— Муж…
— А кто же он ей?
— Не пара — вот кто! — выпалила жена. — Вывезла!.. Таких-то у нас своих хоть отбавляй.
— Во-он ты как, — Фонякин понял, что жена, если что и знает, не скажет: зять был ей не по душе.
И запала ему в голову неспокойная дума.
«Против Петьки что-то замышляют, не иначе».
Один раз застал мать и дочь, о чем-то оживленно беседующих. При его появлении обе враз смолкли. Ольга ушла в свою комнату.
— Чего затеваете? — прямо спросил Фонякин.
Жена притворно всполошилась:
— Ты что?! Чего затеваем? Господи-батюшка!.. Скажет тоже.
— Смотри, — пригрозил Фонякин. — Я вам парня в обиду не дам. Поняла?
А на пятый день ему принесли в кабинет письмо. Ему лично.
«Уважаемый т. Фонякин!Мы вас на самом деле уважаем, вы тут ни при чем. Но уймите как-нибудь свою кобылу-дочь. Это же стыд зольный! Ведь он, как ни говорите, учитель, наших детей учит. И она, мы слышали, тоже учительствовать собирается. Какой же они пример…»Фонякин не дочитал письмо; у него в кабинете было много народу. Сидел, как помоями облитый, боялся посмотреть в глаза людям.
«Вот оно!.. Начинается», — думал.
Крепился, сколько мог, потом не выдержал, сказал:
— Товарищи, мне что-то… того… худо малость. Пойду полежу. Закончим на этом.
Шел домой скорым шагом. Правая рука — в кармане, письмо в кулаке — сжал так, что ладонь вспотела.
«Вся деревня знает уже. Сволочи! Одни мы с Петькой, как Исусы… Ну, погодите!»
Вошел в дом мрачнее тучи. Жена, увидев его, встревожилась.
— Что? Опять? Врача, может?..
— Позови Ольгу. Сама уйди куда-нибудь с глаз долой.
— А что такое, Павел?..
— Я кому сказал!
Жена, чувствуя грозу, пошла исполнять приказание.
Ольга явилась спокойная, чуть собраннее, чем всегда.
«Какая женщина… жена, мать могла бы быть», — невольно подумал Фонякин.
— Что, папа?
— Вот!.. — Фонякин бросил к ногам дочери письмо. — Сочинение прислали. Учительницей собираешься быть?