Там, вдали... стр. 28
Хоть ты-то… Ничего же не изменишь. Как сына прошу…
Слова Павла Николаевича дошли до него, когда он шел к учителю. Он сбавил шаг. Надо было сообразить, как действовать. Но что тут сообразишь?! Так и вошел, ничего не придумав, — какие слова говорить, что вообще делать?
— Здравствуйте.
Они о чем-то оживленно и, кажется, резковато беседовали. Юрий ходил по комнате, Ольга сидела у стола, положив ногу на ногу. И первое, что бросилось в глаза Петру, — круглые, тупые, крепкие коленки Ольги. Не сама Ольга, не взгляд ее, не Юрий Александрович — колени. И почему-то это успокоило, отрезвило. Потом уж он увидел и Ольгу, и учителя… А так как они промолчали на его «здравствуйте», он еще раз громко сказал:
— Здравствуйте, говорю. Что за невежливость такая?
— Здравствуйте, — сказал Юрий.
Ольга внимательно — с таким знакомым любопытством! — смотрела на Петра.
— Сесть-то можно? — весело спросил тот. И сел, не ожидая приглашения.
Вспомнилось ему, как когда-то, в ранней молодости, случалось одному нарваться на ораву ребятни из чужого, враждебного края. Точь-в-точь такое же чувство: сперва мгновенная оторопь — она хоть и мгновенная, хоть и оторопь, а успеешь заметить: высок ли плетень, что рядом, не махануть ли через него? Успел заметить Петр, что Юрий растерялся, если не испугался, Ольга приготовилась — ждет какой-нибудь выходки от Петра, вся наструнилась, но спокойная и — вот-вот — в глазах появится насмешка.
— Давайте познакомимся! — Петр встал, шагнул к Юрию… И опять успел заметить, как в глазах Ольги метнулся испуг. И погас. Но еще самую малость — шагни Петр решительнее или сунься в карман — она или вскочила бы, или крикнула. — Ивлев Петр, — представился он.
— Юрий.
Петр сел.
— Ты любишь ее? — в упор спросил он Юрия.
— Да, — ответил Юрий, несколько более решительно, чем этого требовал простой вопрос, несколько даже торжественно. Он тоже, наверно, шагнул в яму. Ольгу покоробило это.
— Ты, Ольга?
— Когда я еще была в пионерах, меня учили, что на допросах надо молчать. Я…
— Ты любишь? — переспросил Петр, меняясь в лице. Ольга знала, что это такое — когда он меняется в лице.
— Да, — сказала она.
— Вот и все, — сказал Петр.
«Убить!» — стукнуло в голову, и уж гнилостный, страшный холодок беды дохнул в грудь.
— Вот и все, — повторил он. И полез закуривать. — Разговор кончен, — он устал, и все стало безразлично. Сунул обратно папиросы, поднялся и пошел к двери. — Прощайте, — сказал на ходу. И хлопнул дверью.
Во дворе его догнала Ольга.
— Я провожу тебя.
— Зачем?
— Мне хочется.
— Пойдем.
Долго шли молча. Петр шагал широко, Ольга едва поспевала за ним.
— Отца видел? — спросила она.
— Видел.
— Какой?
— Лежит.
— А там… с теткой?
— Померла
Опять долго молчали, почти до самого дома Фонякиных.
— Петр… у меня сердце кровью плачет… Я проклинаю себя… Мне жалко вас — тебя и отца…
— Это ты брось. Зря.
— Все равно вы самые хорошие, самые родные мне.
— Брось, Ольга! Чего ты?.. Совсем непохоже на тебя. Не нам с тобой плакать.
— Я домой не пойду.
— Почему?
— Не надо, отец разволнуется. Я подожду.
Фонякин сидел в кровати, когда вошел Петр.
— Что? — спросил он испуганно. — Скоро как-то…
— Ничего, все обошлось. Успокойтесь, — Петр присел к нему на кровать. Говорить было