Там стр. 145
обижайся, что они не звонят. Я и сама чувствую, что заразная. На меня, по-хорошему, нужно мешок надеть и колокольчик прицепить. Как на прокаженного в Средние века. Чтоб не подходил никто. Главное, мне ведь никто и не нужен… Да что я тебе объясняю, ты и так понимаешь.
И про Николь ему тоже рассказывала:
— Она не такая, как остальные. Не лучше и не хуже, просто не такая. Для нее, наоборот, чужое несчастье как навозная лепешка для мухи. Помнишь, она три года за своей парализованной бабушкой ухаживала? Все восхищались, а у Николь просто потребность такая. Теперь парализованная бабушка — это я.
Ну и пускай, что мне, жалко что ли. Достала только своей психотерапией. Надо, говорит, про это разговаривать, в себе не держать. Она же не в курсе, что я и так с тобой разговариваю. Вот дура! Ты, говорит, должна вывести это из своей психики. А как я тебя выведу из психики? Что в ней останется?
Однажды Николь сказала: «Завтра сороковой день. Мы с тобой люди нерелигиозные, но знаешь, все эти ритуалы существуют не просто так. В них есть духовный и энергетический смысл. Они вроде мантры. Я заказала в соборе заупокойную мессу. И еще в русской церкви, это у них называется Sorokovini. Жан ведь в России погиб, это важно. Пришлось наврать, что он православный. „Раб Божий Иоанн“. В русской церкви служба заказана на восемь, в католической на одиннадцать, так что успеем и туда, и туда».
Приехала ни свет ни заря, в черном платье и на голове черный платок, это у русских так положено. Без платка в церковь не пускают. Жанне тоже привезла.
А той было все равно, сороковины так сороковины. Какая разница, где носом клевать?
Перед началом бородатый священник очень складно и безо всякого акцента объяснял смысл церемонии. Жанна встрепенулась, когда он сказал: «Поминание в сороковой день нужно не только усопшему, но и его близким. Чтоб душа обрела вечное пристанище и более не тревожила их покой».
Сдернула Жанна черный платок и бегом оттуда. Я вам дам «не тревожила покой»!
По двору, за ворота, через улицу.
Вдруг кто-то шепчет прямо в ухо: «Стой, дуреха!»
Она замерла как вкопанная под истошный скрежет тормозов. В полуметре поперек мостовой развернуло мини-вэн. Едва-едва она под колеса не влетела.
Выскочил водитель, руками машет, кричит, a Жанна на него ноль внимания, все головой вертит.
Не было рядом никого! Ни души! Да и вообще «дурехой» ее только один человек называл! А значит, душа рядом все-таки была.
Дальше Жанна действовала без колебаний, будто по заранее придуманному плану. Или по подсказке.
С улицы она убежала. И от орущего водителя, и главное от Николь, которая сейчас была совершенно лишняя.
Зашла в парикмахерскую. Показала фотографию, которую всегда носила с собой.
— Подстригите меня вот так.
— Под мальчика?
— Не под мальчика, а именно вот так.
Мастер говорит:
— Вам не пойдет.
Но видит, она решила. Пожал плечами, стал стричь.
Из парикмахерской Жанна пошла домой. Медленно, потому что времени оставалось еще много. Посмотрела кино, которое они с мужем последний раз вместе видели. Сделала маникюр, просто так. Догадалась позвонить Николь, чтоб не психовала. Повезло, у той был автоответчик, иначе прилипла бы