Тень ветра стр. 106
копоти здания довольно жалкого вида на улице Сан-Антонио, рядом с площадью Гойи. На заляпанных жирной грязью стеклах все еще читалось название, а на фасаде по-прежнему развевалась реклама в форме котелка, обещавшая модели по индивидуальному заказу и последние новинки парижской моды. Дверь была закрыта на висячий замок, к которому, казалось, лет десять никто не прикасался. Я прижался лбом к стеклу, пытаясь проникнуть взглядом в темные глубины.
– Если вы по поводу аренды, то опоздали, – произнес голос у меня за спиной. – Управляющий зданием уже ушел.
Женщине, заговорившей со мной, было около шестидесяти; она была одета так, как одеваются в Испании безутешные вдовы. Из-под покрывавшего голову розового платка выглядывала пара буклей, стеганые шлепанцы были надеты на длинные ярко-красные носки, закрывавшие лодыжку до середины. Я сразу понял, что передо мной консьержка.
– А что, магазин сдается? – спросил я.
– А вы разве не затем пожаловали?
– Вообще-то нет, но, кто знает, вдруг заинтересуюсь.
Консьержка нахмурилась, не зная, как лучше поступить: считать меня вертопрахом или истолковать свои сомнения в пользу обвиняемого. Я изобразил свою самую обворожительную улыбку.
– Давно магазин закрылся?
– Да уж лет двенадцать, с тех пор как старик умер.
– Сеньор Фортунь? Вы знали его?
– Я, милок, вот уж сорок восемь годков торчу на этой лестнице.
– Тогда, возможно, вы знали и сына сеньора Фортуня?
– Хулиана? А как же.
Я достал из кармана обгоревшую фотографию и показал ей.
– Не могли бы вы сказать, юноша на этом снимке и есть Хулиан Каракс?
Консьержка недоверчиво взглянула на меня, взяла фотографию и уставилась на нее.
– Вы его узнаете?
– Каракс была девичья фамилия его матери, – сурово заметила консьержка. – Да, это Хулиан. Я помню его этаким блондинчиком, а здесь, на фото, волосы его, кажись, темнее.
– А не скажете ли, кто эта девушка рядом с ним?
– А кто спрашивает-то?
– Ох, извините, меня зовут Даниель Семпере. Я пытаюсь разузнать что-нибудь о сеньоре Караксе, то есть Хулиане.
– Хулиан уехал в Париж еще в восемнадцатом или девятнадцатом году. Отец хотел в армию его определить и все такое. Небось мать увезла бедняжку, чтоб он туда не загремел. Сеньор Фортунь остался один, здесь, на последнем этаже.
– А Хулиан когда-нибудь возвращался в Барселону?
Консьержка молча на меня посмотрела:
– Вы чего, не в курсе? В том же году Хулиан помер в Париже.
– Извините?
– Я говорю, скончался Хулиан. В Париже. Вскоре по приезде. Уж лучше б в армию пошел.
– А можно спросить, как вы об этом узнали?
– От его отца, как же еще? Он сам мне сказал.
Я задумчиво кивнул:
– Понятно. А он не говорил, от чего умер его сын?
– Вообще-то старик был неразговорчив. Хулиан уехал, а немного погодя пришло письмо, и когда я его спросила, что за письмо, старик сказал, что сын его помер и если еще чего пришлют, можно выкинуть. Что это у вас с лицом?
– Сеньор Фортунь вас обманул. Хулиан не умер в 1919 году.
– Да вы что!
– Он жил в Париже по крайней мере до 1935 года, а затем вернулся в Барселону.
Лицо консьержки осветилось.
– Значит, Хулиан здесь, в Барселоне? Где?
Я молча кивнул, надеясь таким образом подвигнуть консьержку рассказать мне что-нибудь еще.
– Матерь Божья… Вы меня обрадовали, хорошо, если