Тень за стеной стр. 187
в окно. За темными стеклами проплывали редкие огоньки, будто кто-то рассыпал искорки по бархату. На душе было куда легче, хотя мысли все еще расползались, как взбунтовавшиеся черепахи. Никак они не хотели выстраиваться в ряд, так, чтобы стало все понятно.
Пожарский старался осознать услышанное от Сергеевны – ну, это что-то такое, далекое, его не касающееся. Бесполезно все это понять. Но оказалось, что никак не уяснить даже то, что произошло именно с ним. И нельзя было нащупать, в какой момент он сам оступился. И оступился ли?
«Надо думать, что да, – решил Колька, – иначе ничего бы не стряслось».
Всплыло в памяти лицо Лизы – не такое, каким видел, а грустное и одновременно нездешнее, без улыбки. Глаза серые, быстрые остановились навсегда. И фигурку вспомнил – почему она не хотела от него уходить? Зачем вечно была рядом, у сердца, теплая, будто живая? Теперь нет обеих, и не понять – точно ли все это было, стряслось, или просто сон, тяжелый и путаный.
«Потом покумекаю. Завтра. Через год. Потом как-нибудь».
О чем думала Введенская – инспектор по делам несовершеннолетних, – лучше гражданам не знать. Потому что есть такие моменты, времена, поступки, когда все в чем-то да виноваты, и глупо обвинять во всем одного человека… но будет лучше, если за всех ответит только один.
Электричка причалила к платформе, они вышли. На станции никого не было, снег потихоньку падал, еще редкий, робкий, он чуть позже станет наглым и все захватывающим. Тепло и тихо, вдали лаяла собака, играла гармошка, да так залихватски: «Сыпь, все др-р-ребедень».
– Я покурю? – спросил Колька, Введенская разрешила.
Он достал папиросы, начал хлопать по карманам, мимоходом удивился, что во внутреннем пусто, нет куколки. И спичек, кстати, тоже не было.
– Тогда пойдем? – предложила Катерина, но тут со стороны области приближалась последняя электричка: возможно, у кого-то прибывшего будет огонек.
Причалила электричка, двери с лязгом открылись, на платформу шагнул человек, какой-то совсем несуразный: в ушанке, шинели, засаленной до деревянности, в сапогах, перехваченных один тряпкой, другой проволокой. Чудик этот крикнул оставшимся:
– Бывайте, други! – и даже отвесил поклон. Потом повернул грязно-красную и веселую рожу – и Введенская ахнула:
– Сахаров!
– Ну таки я, – заверил он, щеря давно не чищенные зубы. – Прибыл в родную гавань, жив, здоров и раскаялся. Хотя… – Рома ткнул в Кольку пальцем – все-таки сволочи вы все! Но я не в обиде. – И, достав спички, сунул Пожарскому.
Колька, офонаревший не меньше Сергеевны, машинально прикурил, протянул папиросы Цукеру, но тот отказался:
– Пошамать бы.
Колька отдал ему колбасу, и тот обрадовался ей, как родной:
– Наша! Жареная с салом. – И, впившись в батон всеми зубами, зажмурился и замычал от удовольствия. Приоткрыв один глаз, он глянул на Кольку. – И чего куксишься? Чем снова недоволен? Живой – живой. Свободный – свободный. Колбаса есть? Есть. Ольга ждет…
– Ждет?
– Выдохни, красный бакен. Ждет, еще как!
– Откуда ты такой странный? – спросила Введенская. – Полрайона подковать надо, а ты прохлаждаешься. Фу, дрянь какая на ногах, сапожник без сапог. Не стыдно?
– Человек имеет право на отдых, пусть и не по своей воле – но лучше в области, чем в тюрячке. Сапоги – это временно! – с достоинством парировал Цукер.
Катерина, стараясь не расхохотаться, прижала платок ко рту.