То, что было вчера стр. 112
накануне гибели своей. Эту — «Ничто в полюшке не колышется…». Но как же кончается эта песня? Как она кончалась тогда? А ведь Валька и Марат допели ее до конца.
Я помню все. Как не стало Вальки и Марата, как немцы, может быть потому, что их не стало, не прошли через Москву-реку.
И еще — как чуть раньше, до их гибели, появилась у нас в окопе маленькая птаха — воробей не воробей, синица не синица, а так, что-то маленькое, забавное и непонятное.
— Смешная! — сказал тогда Марат.
— Смелая! И войны не боится! — сказал Валька. Достал из кармана шинели корку мерзлого солдатского хлеба. — На, солдатка!
Солдатка! Так он назвал ее. Не та ли это солдатка, что прилетала к нам на переделкинское окно и сейчас значится в атласе птиц как московка?
Но бог с ней — с птицей…
Песня! Как она кончается?
Я бормочу про себя слова песни, которые напомнил мне сегодня транзистор:
Ничто в полюшке
Не колышется…
Пастушок-то напевал
Песню дивную…
Вспоминаю, стараюсь вспомнить. Кажется, не могу!
И тут, уже после чая, Машка:
— Папочка! А вот это как:
В небе спутник взлетел
Высоко,
Жаль, что небо от нас
Далеко.
Жаль, что завтра в школу мне
Надо.
И я б полететь была
Рада.
И вдруг я вспомнил. Вспомнил не только слова песни, а и голоса — Валькин и Марата, и рядом голоса зимнего леса, голоса команд, которые звучали тогда, и шум взрывов у берегов Москвы-реки. Вспомнил все, как было в ту пору — и тихий, приглушенный лесом дуэт моих друзей вспомнил:
Как напала на меня
Грусть жестокая.
Разлюбила меня
Черноокая.
Ничто в полюшке
Не колышется.
Только грустный напев
Где-то слышится.
А я, живой, так и не вспомнил после войны их. И туда, под Старую Рузу, где похоронены они, не выбрался…
* * *Три дня в неделю я провожу в городе, три дня — тут, в Подмосковье. На седьмой — на воскресенье — забираю сюда Машку. Сегодня с нами и Витя. Человек обычно занятый, как все двадцатилетние, на сей раз он вырвался к нам…
Рядом с нами ели и сосны — чудесный наш лес.
— А кто раньше стареет — ель или сосна? — спрашивает меня Машка.
В самом деле, кто?
Каюсь, я этого не знаю и никогда не думал, кто из них раньше стареет.
Вроде бы ель. Впрочем, она с детства выглядит пожилой — по стволу и по нижним, опущенным к земле лапам.
Сосны же сильны и молоды, светлы по стволам и бодры по веткам своим, поднимающимся почти к самому-самому небу.
Машке, видно, не терпится — или просто она что-то задумала, — и вновь вопрос:
— А почему стволы у сосен такие старые? Шелуха с них сыплется? Сыплется! Значит, вовсе они и не молодые… Елки мне больше нравятся. Помнишь нашу елку тут, на даче?
— Еще бы не помнить! Вы уехали, а я тут полдня разбирал ее — все твои украшения, а потом палки-иголки.
— А я стихи про ту елку придумала, — говорит Машка. — Слушай:
Сегодня, ребята, праздник у нас!
Елка громадная ждет вас.
Елка хорошая, в лампочках вся…
Вот дождик блестящий,
Вот зайка сидит,
На вате под
елкой