Той победной весной стр. 52
ногу Ярослава поверх бинтов, но потом подумал, что прикасаться к ране опасно: если дотронусь, может открыться кровотечение. Положение мое, что называется, было не из удобных.
Увидев, что я в нерешительности стою перед ним с одеялом в руке, Ярослав забеспокоился:
— В чем дело, лейтенант?
— А?.. Сейчас, сейчас…
Что мне оставалось делать? Я начал царапать матрац.
— Чешете?
— Да.
— Странно, а я ничего не чувствую. Чешите сильнее. Не бойтесь, мне не больно.
— Хорошо…
И вдруг лицо Ярослава покраснело. Обескураженный, он виновато посмотрел на меня:
— Простите, лейтенант, простите… Я совсем забыл, что правую ногу мне отрезали…
* * *Правую ногу Василенко отрезали две недели назад. Как он сам потом рассказал, его танк подбили в окрестностях города Нойштадта. Снаряд пробил башню. Трое из экипажа погибли. Командир чудом уцелел. Тяжело раненного в обе ноги, его с трудом вытащили из машины. Врачи приложили немало усилий, чтобы сохранить старшему лейтенанту ноги, но — не смогли, правую пришлось ампутировать.
Зудят пальцы несуществующей ноги! Это не выходило у меня из головы. Отнятые полмесяца назад вместе с ногой и бог весть где захороненные, как могли они чесаться?! Может, старший лейтенант пошутил? Вряд ли! Какие шутки в таком положении? Тогда что же это такое?
Спросить об этом самого Ярослава я стеснялся, решил узнать у лечащего врача. На следующий день во время обхода, вышел в коридор — говорить о таком в присутствии Василенко было неудобно — и, дождавшись минуты, когда врач переходил из палаты в палату, остановил его:
— Доктор, хочу вас кое о чем спросить… Врач остановился:
— Слушаю, голубчик…
Я рассказал ему историю, которая занимала мои мысли со вчерашнего дня.
Седой, умудренный опытом врач ничуть не удивился и объяснил, что какой бы орган ни изъяли у человека, нервные окончания у него некоторое время не умирают, и больному кажется, что все у пего на месте, он чувствует и боль, и зуд в отнятой части, так что удивляться тут не приходится.
Врач ушел, а я не мог вернуться в палату, все находился под впечатлением его слов. За четыре года войны мне приходилось быть свидетелем многих страшных картин, по сравнению с которыми потеря ноги была обычным, даже привычным явлением, на которые я уже смотрел спокойно, по тут со мной случилось что-то непонятное, виноватый взгляд Василенко все время стоял у меня перед глазами. Этот взгляд словно говорил: «Браток, хотя нога моя давно отнята, она все еще со мной, все еще согревается кровью моего сердца…»
Присев в коридоре на скамейке, я предавался невеселым размышлениям. «Скоро ли привыкнет
Ярослав к своему положению калеки? Скоро ли смирится с невозвратной потерей? Да и смирится ли вообще?.. У меня куда все проще было, и то я паниковал, а каково же ему?..»-думал я. И тяжело, горько было на душе.
ТЕЛЕГРАММАЯ еду в Баку. В родной Баку! Эту мою радость могут понять только те, кто не был дома целых четыре года.
Что скрывать, на фронте были у меня и такие дни, такие мгновения, когда я совершенно терял надежду вернуться домой и мог утешать себя только воспоминаниями о городе, где рос, учился, играл со сверстниками в мальчишечьи игры.
Когда поезд повернул к Кавказу,