Токийские легенды (сборник) стр. 23
пожалуй, даже слишком. Не боишься, что не даст?
Он невольно уставился в потолок.
– По-прежнему без стеснения говорите в лицо неприятные вещи? Хотя вы правы. Может, посоветуете чего? Ну, чтобы у нас с ней все было хорошо.
– Существует лишь три способа преуспеть с этой девочкой. Первое – молча слушать, как она щебечет. Второе – нахваливать ее одежду. Третье – кормить повкуснее. Просто, да? Если и это не поможет, о ней лучше забыть.
– Реально и понятно. Можно я запишу?
– Можно. А запомнить нельзя?
– Не, я как курица. Сделаю три шага – и все из головы вылетает. Поэтому все записываю. Говорят, Эйнштейн делал так же.
– Ах Эйнштейн…
– Проблема не в забывчивости, а в том, что я все забываю.
– Как угодно, – сказала Сати.
Крепыш вынул из кармана блокнот и аккуратно записал все, что она говорила.
– Спасибо за советы. Они всегда к месту.
– Хорошо, если получится.
– Буду стараться, – сказал крепыш и поднялся, но, подумав, протянул ей руку. – Вам тоже всего хорошего.
Сати пожала ему руку.
– Знаешь, хорошо, что вас в Ханалее не съели акулы.
– А что, там бывают акулы? Правда?
– Правда, – сказала Сати. – Бывают.
Каждый вечер Сати садится перед восьмьюдесятью восемью клавишами слоновьей кости и черного дерева и ее пальцы почти машинально бегают по ним.
Все это время она не думает ни о чем другом. Сквозь ее сознание проходят только отголоски звуков. Входят сюда, выходят оттуда. А когда она не играет на пианино, то размышляет о трех неделях в Ханалее в конце осени. Думает о шуме прибоя, о шелесте листвы железных деревьев. Об уносимых тропическим ветром облаках, о парящих в небе альбатросах. А также о том, что должно ее там ждать.
Больше ей теперь думать не о чем.
Бухта Ханалей.
Где бы оно ни нашлось
– Мужниного отца три года назад задавило насмерть трамваем, – сказала та женщина. И сделала небольшую паузу.
Я ничего ей на это не сказал. Лишь пару раз кивнул слегка, глядя собеседнице прямо в глаза. А пока она молчала, проверил остроту дюжины карандашей на подставке. Как игрок в гольф подбирает клюшку, я осторожно выбрал один. Чтобы не был чересчур острым и в то же время – слишком тупым.
– Стыдно признаться, – продолжила она.
И на это я ничего не сказал. Только придвинул блокнот для заметок и, приноравливаясь к карандашу, записал на самом верху сегодняшнее число и ее имя.
– В Токио почти не осталось трамваев – теперь там одни автобусы. Но кое-где трамваи еще сохранились. Как историческое наследие. Именно такой и задавил свекра, – сказала она и беззвучно вздохнула. – Первого октября три года тому назад. Ночью лил сильный дождь.
Эту информацию я записал карандашом в блокноте. «Отец, три года назад, трамвай, ливень, 1 октября, ночь». Я могу писать иероглифы только очень аккуратно, поэтому на любую запись требуется время.
– Свекор в тот день был очень пьян. Иначе вряд ли уснул бы прямо на трамвайных рельсах в такой ливень. Само собой.
После этих слов она опять умолкла. Сжав рот, пристально посмотрела на меня. Видимо, искала сочувствия.
– Конечно, – сказал я, – скорее всего, был выпивши.
– Похоже, набрался до потери сознания.
– И часто с ним такое бывало?
– Вы имеете в виду,