Тревожная вахта стр. 13
было известно. О старом Захарии все говорили только хорошее. Он давно жил в поселке, работал бригадиром в колхозе, пользовался общим уважением. Для бегства из поселка у него не имелось никаких причин. Здесь у Захария дом, жена. Старший сын — инженер, младший — моряк. Он гордился детьми. Убить его тоже никто не мог. Посторонние люди в поселке не появлялись. В море Захарии ушел один… Несчастный случай? Но что могло произойти в тихую погоду? Не перекинулся же карбас ни с того ни с сего? К тому же Захарии рыбак опытный…
Такие ответы, хотя и в разной форме, давали все свидетели. Я перестал слушать, полностью полагаясь на майора.
От нечего делать принялся осматривать комнату. Она выглядела очень просторной, потому что в ней было мало мебели. Стол, три стула, длинная лавка возле стены. В углу — старая этажерка с книгами. На бревенчатых стенах — несколько фотографий в деревянных рамках. Некрашеный пол вымыт чисто, доски казались желтыми. Только от стола к двери протянулась темная дорожка — натоптали свидетели.
Постучав, вошла Марья Никитична, спросила, скоро ли будем пить чай.
— Самовар? — деловито поинтересовался Астахов. — Не ставили ещё?
— Нет.
— Тогда ставьте, мы заканчиваем.
Должен сказать, что я был разочарован. Побывав в доме старого Захария, послушав рассказы рыбаков, я начал сомневаться в своей версии о том, что Кораблев добровольно перебежал к немцам. Не та обстановка была здесь, не то говорили люди… Нет, нет, я вовсе не старался думать о Кораблёве плохо. Но согласитесь, всегда трудно менять своё мнение.
Я всё-таки решил, что предполагать нужно самое плохое. Буду считать, что Кораблев находится у фашистов. Из этого следует, что мне необходимо узнать, какие сведения могут добыть немцы от рыбака. Что он может сообщить им о наших заграждениях в заливе? Ведь не случайно фашистский лазутчик задержан поблизости от этих заграждений.
И тут у меня появилась такая мысль: надо пригласить к чаю наиболее
опытных рыбаков. Выяснить, что известно им. То же самое должен был знать и старый Захарии.
Астахов закончил наконец свою работу. Стол накрыли белой скатертью. Александра (так звали рослую, похожую на мужчину рыбачку) внесла самовар. Марья Никитична поставила большое блюдо, сказала с полупоклоном:
— Трясцоцки нашей отведайте… Сам покойник готовил, — и всхлипнула, вытирая уголком платка красные глаза. Руки у нее были маленькие, с коричневой морщинистой кожей.
— Рано, мамаша, хороните старика своего, — строго сказал ей Астахов.
Чаевничать сели впятером: мы с майором, Марья Никитична, рыбачка Александра и тощий костлявый старик с лысой головой.
Только на висках сохранились у него жидкие волосы, похожие на белый пух.
Больше всех говорила Александра, заглушая своим басом остальные голоса. Говорила всё об одном и том же: каким хорошим и справедливым человеком был бригадир Захарии Кораблев.
Старик помалкивал, степенно схлебывал с блюдечка чай, откусывая крепкими, хорошо сохранившимися зубами мелкие кусочки сахара. Я завел со стариком беседу отрудностях военного времени, расспрашивал об улове, о том, как снабжают рыбаков продуктами. Получилось, что я подошел к делу с того самого конца, с которого начинал Астахов, опрашивая жителей. Но у майора всё выходило просто и естественно. А у меня — я сам чувствовал — слова звучали как-то фальшиво. Это, конечно, вполне закономерно.