Тридцать три – нос утри… стр. 265
“Адмирал Бенбоу” все-таки стала съезжать в овраг, они с сестрой, тетей Катей, перебрались сюда. То ли сняли квартиру, то ли купили половину дома, не помню… Кстати, прожила тетя Дуся почти сто лет и умерла… постойте, в каком же году?
– Да ну тебя, дед, – надулась Зинуля. – У каждого твоего рассказа один конец: этот умер, эта умерла!
– А что поделаешь, дорогая! Я же рассказываю про давние дела. Время… Даже в лото нет числа больше девяноста. “Дед – девяносто лет”…
– Но тебе-то еще далеко до девяноста! – рассердилась Зинуля. – Чего ты!..
– А “чего я”?
– Ты смотри… это… не вздумай…
– Да, вы не вздумайте, – вдруг шепотом попросил Вовка. – Пожалуйста… – И взял Винцента Аркадьевича за рукав.
Винцент Аркадьевич слегка растерялся:
– Да? Что же… ладно… – Он помолчал, подумал на ходу и повторил: – Ну, ладно. Ладно…
Последние страницыВинцент Аркадьевич Греев понимал, что не окончит своих воспоминаний. И дело даже не в возрасте. Он боялся, что через какое-то время работа пойдет туго, потому что станет ему не интересно.
Интересно было писать про дом над оврагом, про старую библиотеку (которая в нынешнее время опять стала церковью), про Кудрявую, Ферапонта, Рудольфа… А про дальнейшую жизнь – что?
Клавдия была не права. Он поездил и повидал немало. Бывал и в Париже, и в Лондоне, и даже в Люксембурге. То с делегациями ученых, то по путевкам. И встречался со многими знаменитыми людьми. Даже с президентами. Но мало ли авторов пишут про Париж и президентов!
С гораздо большим интересом он вспоминал Зеленую Площадку, рынок с театром-сараем и обрыв, под которым деловито двигались паровозы, вагоны и цистерны… И свой самодельный телескоп, в который Кудрявая, Владик и Винька смотрели на лунные кратеры. Через Глебкино стекло (значит, и Глебка был рядом!).
А поскольку Винцент Аркадьевич был человек добросовестный и все дела привык доводить до конца, написал он на всякий случай – заранее! – к
воспоминаниям “Тени и шпалы” заключительную главу.
Глава эта довольно длинная, но вот ее последние страницы.
“…И все чаще снится опять, что мы с Глебкой встретились у непроглядной пограничной полосы. У Тьмы.
Я не вижу Глебку, но слышу, как он шепчет:
– Не бойся. Пройдем…
– Я и не боюсь…
Зачем я вру? Ведь я же боюсь. Очень. Но Глебка берет меня теплыми (как у Вовки Лавочкина) пальцами и ведет во мрак.
Не передать словами, как долго мы идем. Это лишь во сне может пройти тысяча лет. И ощущается именно как тысяча…
Но “все проходит”, и мы видим свет. Сперва звездочку. Ту самую . Потом – синюю щель рассвета. И уже ни капельки не страшно.
Теперь я могу разглядеть Глебку и вижу, что мы одного роста. И понимаю, что я опять – Винька. Это не удивляет меня. Знаю, что так и должно быть.
Рассветает. Мы идем по высокой теплой траве. Я снял сандалии и беззаботно отбросил их. Трава мягко щекочет ноги. Пахнет клевером.
Я оглядываюсь по сторонам. Кое-где стоят большие многогранные пирамиды. Сквозь полупрозрачные грани можно разглядеть фигуры людей. Они кажутся застывшими.
Страха у меня нет, но людей этих жаль.
– Кто их туда посадил?
– Никто, – успокаивает Глебка. – Они сами… Это со стороны кажется,