Трилогия "Первопроходцы" стр. 2054
поворачивал на закат. Рябила вода, указывая мелководье. В черед читая молитвы кто какие знал, люди вели суда на гребях. Вдруг завиднелся такой же низменный берег с другого борта: караван оказался в очередном заливе. Он сужался, и вскоре в воздухе почувствовался запах реки. По всем приметам где-то неподалеку было устье. Ясырка Фомы стояла на носу коча, глядела вперед, крылья ее приплюснутого носа раздувались.
— Что там? — не отрываясь от весла, спросил промышленный.
Она поняла нового муженька, ответила коротко и приглушенно, но была услышана:
— Нанандара!
— Анадырь?! — удивленно и радостно закричали гребцы.
— Анадырь! — трубно гаркнул Афоня с кормы на ближайшее к нему судно. Оттуда слово полетело по каравану.
— Большая река — это хорошо! — озираясь, пробормотал Дежнев. — Однако отчего на душе так тошно, прости, Господи? Да еще в Покров! — Он взглянул на чистое безоблачное небо, отметил про себя тишину и недвижный воздух, тяжко выдохнул его из груди.
Чукчанка на афонином коче что-то обеспокоенно залопотала, указывая рукой по ходу судна на маленькое черное облачко. Фома не понимал, улыбаясь, глядел на нее и мотал головой с мягкой досадливой улыбкой на лице. Впереди резко сморщилась вода и по ней, выгибаясь, прошло веретено смерча. Чукчанка метнулась к мачте со спущенным парусом, прижалась к ней и обхватила двумя руками. Вздулись кожаные рубахи гребцов, полетели за борт шапки. Дежнев вспомнил, что все это уже было в губе Мезенца и Пустозера: тревожная тишь, солнце и тяжесть в груди. Ветер задул с такой силой, что против него невозможно было протянуть весла. Суда сами по себе развернулись, стали заваливаться на борта. Шедшие первыми — оказались последними. Отставших уносило на восход. Пантелею удалось развернуть коч кормой к ветру. Его гребцы рвали жилы, но не дались подставиться боком к резким вздымавшимся волнам. Другие суда сбило в кучу затем стало разносить. На коче Дежнева с хрустом переломилась мачта и улетела за борт вместе с увязанным парусом. Она сработала как плавучий якорь, и вскоре его судно оказалось отставшим от других уносимых ветром, а чукчанка — под лавкой, крепившей мачту. Коч Бессона Астафьева резко остановился и развернулся боком к ветру, явно сев на мель. Афанасий заставил своих гребцов идти на помощь. Они неуклюже помахали веслами, их коч как слепец ткнулся носом в борт бессоновского и тоже встал.
Ветер сорвал с головы Семена шапку, унес вслед трем быстро удалявшимся судам. «Плохая примета!» — успел подумать он. Людей у него было много. В трудный час это помогло. Они держали весла по двое, с трудом протягивали их над водой. Брызги,
сорванные с волн, хлестали ливнем и быстро вымочили всех. Благодаря волочившейся мачте, распластавшемуся по воде парусу и сдвоенной силе гребцов Семену удалось подойти кормой к афониному кочу. С обоих судов швыряли за борт заморные кости, чтобы сорваться с мели. Едва Дежнев причалил, люди стали перегружать ему самый ценный товар. А он закрепил трос на утке, напрягаясь всем телом, держал его конец в руках. Афоня, Бессон, промышленные и анкудиновские беглецы перескакивали с борта на борт с пятипудовыми кожаными мешками на плечах: спасали муку. Другие продолжали метать в воду моржовые клыки. Но добрая варовая пенька — лучший из бывших на судне тросов — недолго