Библиотека

Трилогия "Первопроходцы" стр. 2107

Размер шрифта
-
+
Тема

стороне. Злило явное непонимание, упорное недоверие и скрытные насмешки Дежнева. Заново укладываясь спать, он бормотал:

— Разбило коч где-то к полудню от Анадыря. Бывает хуже… Пошли к нему прямиком, через горы не по берегу. Понятно, в октябре по застывшим рекам — легче. Возле моря прокормились бы, а так весь хлеб съели. На что надеялись? Дождались вскрытия реки, пошли вверх, к лесу, коч строили, чтобы вернуться морем. Узнали от нас сухой путь. Говорят, соболя нет, а на Колыму возвращаться не собираются. Зачем сидят? Чего ждут?

— Боятся правежа! — пробубнил из-под одеяла Казанец.

— А здесь что? На заморной рыбе ждать, когда Господь призовет?

— На дураков непохожи! — покряхтывая, поддакнул Гришка Антонов и стал собираться: подошел его черед менять караульного. — Раз Анадырь — не Погыча, значит, что-то вызнали у диких.

— Выходит, так! — Михей обернулся к Баеву, спросил взглядом, что тот думает.

Торговый человек не надрывался на общих работах, откупался товаром или снимал рост с кабал. Сначала он ночевал у Дежнева, но каждый день приходил на стан Стадухина, теперь перебрался к нему, но постоянно навещал другое зимовье. Должники у него были и здесь, и там.

— Зачем спорить с Моторой? — обернулся с затаенным укором и тоскливо взглянул на атамана. — Одним — Анадырь, другим — Погыча. Кому что нужней, то и бери! — виновато осекся и поправился: — Если здесь нет соболя — лучше Погыча. У тебя на нее права бесспорные. Но могут и солгать, чтобы нас выпроводить.

— Не видел, чтобы соболь водился в тундре, — просипел Бугор. — Разве мало-мало, где-то по лесным колкам у речек.

В конце июля, в разгар лета, отмахиваясь от ревущих туч овода, на стан вернулись промышленные и стали достраивать зимовье. Не бездельничал и дежневский лагерь. Закончив конопатить и смолить один коч, стали закладывать другой.

— Зачем? — бесился от непонимания Стадухин и тряс за грудки Семейку Дежнева. Тот терпеливо и снисходительно отвечал:

— Вдруг обратно морем поплывем!

— Ты же узнал от диких, что не каждый год лед относит от Носа?

— Вдруг отнесет! — с улыбкой отвечал Дежнев. — И соль кончается, надо плыть к морю парить. Скоро красная рыба пойдет, чем солить?

— Тьфу на тебя! — в бешенстве вскрикнул Стадухин. — Видел новгородских упрямцев, сам из них, но такой один на всю Сибирь.

Дежнев беззлобными глазами с состраданием смотрел на земляка, распаляя его страсти. Хворый Шаламка Иванов с тоской прислушивался к раздору, качал головой на истончавшей шее. Тяжело раненый, он изначально был положен в дежневском зимовье, здесь и отлеживался. В июне стал выползать, чтобы погреться на солнце. Его даже комары и оводы не донимали, как других. Михей взглянул на товарища, смутился, присел рядом, стал объяснять свою правду, надеясь на понимание. Шаламка глядел на него с такой тоской, что сжималось сердце. Стадухин почувствовал, что он уже далек от них всех, там, где споры и соперничество глупы, суетны. Ночью не услышал, как к зимовью подошел Дежнев. Караульный впустил его и разбудил Михея. Семейка со вздохами пошарил глазами по восточному углу избы, перекрестился и сказал, что Шаламка помер.

— Эка жалость! — крестя грудь, сел на нарах Михей. — Я радовался, что на поправку пошел.

— Я тоже так думал, — снова вздохнул Семен. — За полночь стал звать тебя.

Не успел

Переход на страницу
Ваш комментарий
Рейтинг

Имя, оценка и комментарий будут опубликованы после модерации. Не указывайте личные данные. Политика конфиденциальности.