Трилогия "Первопроходцы" стр. 2124
тоже была Юшина хитрость. Вместо власти над всеми землями восточней Колымы он посадил Мишку на одну реку. Не зная, как отнесется к такому повышению товарищ по прежним походам, готовил для него отговорку, что хотел добиться правды в споре с Семеном Моторой. К зависти торговых ватажек, Юша получил лучшее казенное судно с запасом парусов и тросов. На него понесли неслыханное количество хлеба, соляной припас, три пуда пороха, три — свинца, два мушкета, судовой инструмент, подарки иноземцам: сто пятьдесят железных стрел, полсотни больших и малых железных пластин, столько же топоров, четыре тысячи синего одекуя — товар от самого воеводы. Большую часть этого богатства Францбеков вымучил с торговых ватаг купцов Гусельникова и Босого. Сверх четырнадцати человек, по начальному уговору, Селиверстов упросил воеводу взять на хлебный и соляной оклад бабу-толмачку с дочерью и добился своего, хотя Бырчишку требовали вернуть гусельниковские люди.
Снова Юшка расхаживал по острогу гоголем, небрежно принимая поклоны зависимых людей. Из четырнадцати набранных семеро шли в поход охочими людьми с правами новоприборных казаков. Среди них был Гаврила Алексеев, которому за зиму изрядно надоела обжитая река Лена. Все они выдали Юше кабальные грамоты на себя. Другая половина промышленных людей числились своеуженниками, со своими паями. Чтобы уйти, иные из них кабалились на стороне. Как воевода вымучивал с Селиверстова долговые обязательства на случай удачного похода, так он тянул деньги с кого мог. Рука руку моет. Юша предполагал, что кабалами дает воеводе посул за то, что тот снабдит его казенным добром сверх письменного уговора, а он при удачном возвращении отдаст казне долг и десятину с добытого. Но латинянский выкрест тоже надумал хитрость и перед самым выходом вынудил Селиверстова подписать уговор, по которому обязывал кроме долга казне отдать ему, Францбекову, две части из трех от всего добытого. Скажи он о таком договоре сразу — Юша не подписал бы его под кнутом, но куда было деться, когда кабалы на себя уже даны? Селиверстов попьянствовал пару дней, ни с кем не делясь бедой, и нашел свое положение не таким уж плохим. Кто знает, что будет завтра, а сегодня он был на коне.
Только 24 июля Францбеков дал ему на руки отпускную грамоту и в тот же день выпустил из острога еще четыре коча торговых людей: Луки Влодимирца и Семена Иванова — приказчиков гостей Шориных, другие два принадлежали Прокопию Широкову и Шаньге. Их передовщики и приказчики были злы на Селиверстова, но знали его как умелого, удачливого морехода и надеялись следом за ним безостановочно дойти до Колымы. Эти кочи
были не последними из ждавших отпуска. Дольше всех Францбеков держал суда всесильных московских купцов Гусельникова и Босого, приказчики которых всеми силами и покровительством хозяев уклонялись от воеводских поборов. Надежды тех, что пошли следом за Селиверстовым, оправдались. Словно черт правил казенным кочем, в четыре недели Юша привел караван к устью Яны. При недолгой остановке суда заправились свежей водой и загрузились дровами. Коч Селиверстова выбрал якорь, и не опомнившееся от передряг пути торговые суда вынуждены были следовать за ним к Святому Носу.
Осеннее море перекатывалось крутыми, хлесткими волнами мелей. На них лежали низкие рваные тучи. Ветер срывал водяную пыль с гребней, подвывал в снастях.