Трилогия "Первопроходцы" стр. 2122
был закончен, он откланялся. За дверью воеводской половины на лавке вдоль стены сидели полтора десятка промышленных и торговых людей, терпеливо ждали, когда он, Юшка, наговорится с воеводой. Селиверстов распрямил спину, взглянул на них с важностью, подошел к столу таможенного головы, перекинулся острожными новостями, чтобы знали, что он здесь завсегдатай. Напоминать воеводе о себе Юша стал реже, но когда приспевало, заходил без очереди и всякий раз подписывал кабальные грамоты на десять или двадцать рублей. Желавших плыть на Погычу было много. Гулящие ходили за ним толпами, он обнадеживал их туманными посулами, но ждал и искал других. Промотавшийся Гаврилка во всем прямил, охотно подтверждал его рассказы, подсаливая своими подробностями и домыслами. Среди зимы на поденных работах крутилась одна голь, найти прожиточных своеуженников можно было только после возвращения людей с промыслов. Селиверстов возлагал надежды на торговых, всеми силами завлекал их вложить деньги в новый поход, отбирал людей пристрастно и осторожно, прикидывал, с кого что взять. Между тем примечал и шаткость нынешней власти, узнал от свидетелей и участников, что Дмитрий Францбеков и его дьяк прилюдно дрались, втягивали в свои распри приострожный люд, потом помирились и ратовавшие за дьяка оказались одураченными. Приказчик дьяка, Афонька, прилюдно посмеивался: «Был де Головин, по головам бил, приехал Пушкин — стало пуще, а как Францбеков приезжал, так весь мир побежал». Селиверстов догадывался, что купцами уже доставлена в Москву жалобная челобитная на непомерные воеводские поборы, и спешил получить свое.
Даурский человек Дружина Васильев решил вложить в его поход две с половиной тысячи рублей с условием, что Селиверстов, вернувшись на Лену, даст ему пятьдесят сороков соболей по колымским ценам. Вычегжанин Евдоким Григорьев подписал складную запись, по которой обязывался вложить крупную сумму, чтобы отправить на Индигирку, Колыму, Чендон и иные сторонние реки своих покрученников. Торговый человек Евдоким Курсов вложил в предприятие Стадухина и Селиверстова занятые у родственников деньги, чтобы самому с братом идти к неведомым землям. Наконец определился и воевода, пообещав на поход больше двух тысяч рублей казенного подъема. Юшка ликовал и важничал. Своими сказками ему удалось-таки пронять торговых и промышленных людей. «Не для одного кота Масленица!» — ухмылялся, представляя смешливое лицо Хабарова с его напускной важностью.
В кабаке Селиверстов высмотрел бабу-юкагирку, вывезенную с Колымы. Изрядно спившаяся, потерявшая треть зубов, она толклась среди гулявшего сброда и бойко отвечала на соленые шутки. Юша подсел к ней, поднес чарку, вызнал, что служила толмачкой в промысловой ватаге пропавшего передовщика Афони Андреева.
— Я со льдом плыву на Колыму и дальше, на Погычу! — стал хвастать сильным голосом, который был слышен за дверью кабака. — Могу тебя взять: Митрий Андреевич мне ни в чем не отказывает, — разглядывая новокрещенку, прикидывал, что для сожительства мог бы купить моложе и краше, но ему нужен толмач, а хорошему толмачу платят, как передовщику.
Думал и о том, что хлеба юкагирка ест мало, довольствуется рыбой и мясом. Польза от девки представлялась явной, и он стал предлагать свое покровительство.
— Ставь полуштоф и считай, сговорились! — поняла его Бырчик, крещенная Матреной, ни словом не вспомнив про прижитую дочь, на которую могла бы вытребовать хлебный оклад.
В предчувствии скорого выхода Юша то расхаживал по Якутскому острогу, как петух по хозяйскому двору,