Трилогия "Первопроходцы" стр. 2133
стал рубить мачту.
— Отдохнем, обогреемся, — приговаривал, ни на кого не глядя, — сделаем нарты и пойдем к полудню.
Дров не жалели, сварили остатки медвежатины, стали расшивать доски с бортов, делать нарты. Все понимали, что не смогут взять с собой и десятой части добытой заморной кости. Студеное море забирало свое добро, дав поиграть с ним седобородым детям.
— Рухлядь надо брать — она легкая, — бормотал Федот. — Во льдах можно положить под себя, обогреться. — Если Бог даст быстро выбраться — вернемся за костью.
— Сколько нашей и сколько твоей! — нехорошо блеснул глазами Митька, а Максимка скривил губы.
— Знаете свой пай. И родственникам покойных
надо отдать долги!
— Не про рухлядь говорю, про рыбий зуб!
— Грузите, сколько знаете, что уж теперь, — отвечал Федот, не подавая виду, что чувствует разлад. — Надо метки оставлять, чтобы вернуться, вдруг заметет след.
— Будем оставлять, — неуверенно поддакнул Митька, глаза его сделались прежними: усталыми и тоскливыми.
В тепле, с припасом пресного льда и остатками мяса идти никуда не хотелось. Сладко ворковал бес, прельщая отдыхом и сном, незаметно переходящим в безболезненную кончину. Жаль, конечно, что во льдах, без погребения, но не всем дается почесть в конце пути.
— Работать надо! — подстегнул себя Федот и оторвался от чувала.
Они сделали три нарты в полторы сажени длиной. Грузились по силам. Федот никого не неволил, не напоминал о прежнем уговоре и крестном целовании. Сам положил на низ пуда четыре лучших клыков, сверху — меха, увязанные в сорока. Мешки, в которых они хранились, съели во льдах. Получилась гора в рост. Он покрыл груз остатками паруса и перетянул нарезанными из него ремнями. Спутники так же нагрузились костью и паевыми мехами. Помолившись на восход, Федот поелозил ногами по льду, но не смог сорвать нарты с места. Спутники, не оглядываясь, протянулись на сажень и выдохлись. Пришлось разгружаться. Федот сбросил полтора пуда кости, снова перетянул поклажу ремнями, попил воды из топленого снега, напрягаясь, первым потянулся в полуденную сторону. Он быстро уставал прокладывать путь, связчики, меняя его и друг друга, выдыхались еще быстрей, потом припадали к нартам, отдохнув, снова брались за бечевы. И опять примечал Федот в их лицах гневно обострившиеся ноздри, набухшие веки, злобу в прищуре. Шли до сумерек. Выбившись из сил, остановились, поели холодного вареного мяса, сбросили с нарт поклажу. Мороз был несильный, обложившись рухлядью, Федот спал крепко. На следующий и третий день продолжалось то же самое, только убыло мясо, а матерой земли все не было. И еще, он стал выдыхаться чаще спутников и отставать. Между собой они не разговаривали: молча отдыхали, молча ели и ложились спать. После пятой ночи Федот проснулся от кряхтенья и скрежета. Митька с Максимкой, не глядя на него, собирали нарты, забирая остатки мяса. Часть моржовой кости с их нарт была брошена на лед. Ни слова не говоря, даже не взглянув на лежавшего товарища, они накинули на плечи бечевы и двинулись в полуденную сторону.
— Бросили! — Перекрестился Федот.
Он встал, собрал нарту, окинул взглядом оставленные моржовые клыки, сложил их колодцем и, налегая на бечеву всем телом, двинулся по следу связчиков. С облегченными нартами те шли быстрей, до полудня маячили впереди, затем пропали из виду. Федот остановился, достал компас-маточку, сверил направление.