Трилогия "Первопроходцы" стр. 2135
собой твердь, впрягся в нарту, быстрей зашагал прежним курсом, раздумывая, где находится. Вскоре завиднелся низкий тундровый берег. Лед стал крепче, переменился скрежет полозьев. Федот снова огляделся, разгреб ногами снег, сколол кусок льда топором, попробовал на вкус. Он был солоноват, но не морской. Путник понял, что находится в устье реки или протоки. Стал гадать, где? Навязчиво чудилось, что места знакомы и они западней Колымы. По приметам походило на устье Индигирки, но в голове не укладывалось почему мыс по левую руку.
В сумерках он хотел остановиться на ночлег, но разглядел очертания струга или коча, завалившегося на борт. Из последних сил вытянул нарту к тому, что принял за судно, и случилось чудо: остановился перед балаганом, собранным из расшитых бортов коча, в нем были очаг, волоковое оконце для вытяжки дыма, припас сухих дров и сложенные один на другой пять мешков смерзшейся ржи. По всем приметам это было устье Омолоя, где когда-то он долго стоял на якоре в ожидании Бессона Астафьева. Кто-то здесь выбросился на мель и оставил часть груза. В голове прояснилось, земля и море встали на свои места. Можно было идти к Нижнему янскому, где есть люди, или к брошенному зимовью на Омолое, где людей могло не быть. Благодарственные слезы потекли по щекам Федота, когда он раздул огонь в очаге.
— Благодарю Тя за милости Твои! — забормотал, хлюпая носом. — Мучаешь и спасаешь! За что не берусь — убытки, несчастья, гибель товарищей? — пожаловался.
Согрелся балаган, согрелся и он до того, что начал раздеваться. Сварилась каша из ржи. Насытившись, Федот уже думал о том, чтобы, оставляя метки, вернуться к полынье, от нее к брошенной кости, дальше к кочу, нагрузиться по силам и привезти сюда. С такими надеждами уснул при тлевших углях. За ночь балаган выстыл, но в нем вылезать из-под одеяла было приятней, чем под открытым небом. Первым делом Федот обошел окрестности, отыскал плавник из лиственниц, выброшенных течением. Нарубил веток, обстучал комель — дерево было просохшим или еще не напитавшимся влагой. Он натаскал дров, растопил очаг. К вечеру небо потемнело, закружились снежинки. К утру след припорошило, но он был виден. Федот наварил впрок каши, заморозил ее и потянул легкие нарты в обратную сторону. Кроме еды взял с собой только топор, засапожный нож и меховое одеяло. Едва вышел на хрупкий морской лед, прежний след стал теряться, приходилось часто останавливаться, подолгу высматривать старую колею. Небо разъяснилось и снова потемнело, опять с заката понеслись колючие снежинки, но он успел увидеть крест.
Тела товарищей под ледовым холмиком были прикрыты наметенным сугробом, казались собранными в последний путь и не мутили душу. Федот помолился, смахнул снег с порубленной нарты, нашел их ружье, котел, топор, моржовые клыки, обмел медвежью тушу, настрогал мяса, вырубил медвежий бок, чтобы развести на нем огонь «Что не сгорит, то останется в дорогу пропекшимся», — подумал, нащипал лучин с остатков нарты, развел костер. Затрещало, схватилось пламенем сало, черный сытный дым, пополз по льду. Снег повалил гуще и вскоре накрыл так, что пропал из виду крест. Разгребая сугробы ногами, Федот нашел одеяла покойных. Им они были не нужны, а ему облегчали ночлег. К утру снегопад поредел, в воздухе кружились
редкие веселые