Трилогия "Первопроходцы" стр. 2183
всеми бывшими на их коче людьми пронесло мимо корги в залив.
— Вдруг на мель выкинет! — перекрестился, глядя вслед Фома Пермяк.
Никите с его промышленными пришлось потрудиться и помокнуть, но они удержали коч возле берега. После бури коломенку разгрузили, ходили на ней в виду берегов залива до самого моря, но унесенных не нашли. Будто в чем-то оправдываясь, об этом рассказывал Селиверстову его верный охочий Артем Осипов:
— Фомка говорил — семь лет назад из тех же мест их унесла такая же буря. Но выплыли! Даст Бог, и наши вернутся! Все-таки четырнадцать человек.
— Ага! — сипло прошепелявил Юша. — Придут голы-босы и станут требовать паи из нашей добычи.
Артем оторопел от незнакомого голоса и сказанных слов.
— Оставил меня Господь, Артемушка, оставил! — неловко поднялся с земли Селиверстов и по-стариковски пошамкал: — Теперь надо надеяться только на себя.
Унесенные ветром не вернулись ни через месяц, ни к тому времени, когда река покрылась льдом. Зычный Юшин голос стали забывать даже его люди. Примечали, он начал разговаривать сам с собой. Дежнев с Фомой утешали потерпевших, ссылаясь на свои бедствия и скитания, рассказывали, как десять недель шли к Анадырю.
— Ага! — бормотал Селиверстов. — Придут голы-босы! Покарал Господь! Две сотни пудов, половина моя.
Его люди перенесли зимовье дальше от реки, но оно, как прежнее, оставалось обособленным от дежневского. Частокол не ставили ни те, ни другие, подводить здешние народы под государеву руку было некогда. В это время рассорились два ходынских рода, во главе которых стояли родные братья. Тот и другой обратились к русским людям за помощью. На станах думали, кому помогать и как мирить. Узнав о распрях ходынцев, на них напали коряки, с которыми те часто воевали из-за оленных выпасов. Казаки и промышленные помогли ходынцам отбиться, после войны помирили братьев и вместо ясака потребовали перевезти свой груз в верховья Анюя. На том договорились крепко. Под уговор Селиверстов зааманатил одного из тойонов
и стал спешно собираться на Колыму. Его люди щепали сырую осину, делали лыжи и нарты. Приметив сборы, Никита Семенов объявил:
— Юшка и прежде корил, что не радеем о государевой прибыли, придет в Якутский первым, так оболжет — под кнутами не оправдаемся. Надо отправлять казну!
Зимовейщики молчали, опустив головы, каждый думал о себе.
— Может быть, и пора! — неуверенно согласился Анисим Костромин. — Вдруг Мишка Стадухин вернулся на Лену, а мы не знаем. От его людей у меня кабал на тысячу. А если не вернулся, — опечаленно огладил бороду… — Эх! Сидеть бы в лавке при Якутском остроге, не мерз бы, не голодал, а был богаче.
— Воеводы обирают, головы, дьяки, писари! Мало их кормить, еще и кланяться надо, благодарить, что вреда делают меньше, чем могут. Шею бы уже сломал, — проворчал поперечный Бугор.
— Да уж! — ниже опустил голову Анисим. — Было время, сам продавал муку, потом покупал у вас, — поднял глаза на Тюменца с Евдокимовым, — по десяти рублей за пуд.
— Если привезем в Якутский казну — простят бегство с Лены?! — то ли спросил, то ли объявил молчун Евсей.
— Вам с Васькой уже простили! А как нам? — Никита Семенов кивнул на Солдата и Ветошку, жавшихся к огню чувала.
— Пятнадцать лет, как ушел с Лены! — вздохнул Дежнев. — Тамошняя кабала, наверное, утроилась…