Трилогия "Первопроходцы" стр. 2185
стонал, скрипел остатками зубов, понимая, что это его последнее пешее путешествие и оно в обратную сторону — на закат дней.
Через горы перевалили все живы, не растеряв груза, вышли на лед Анюя, в знакомые места. Дальше ходынцы не шли. Евсей наградил своих возниц бисером, топорами и отпустил. Была середина марта, собольи промыслы закончились, в Верхнем анюйском зимовье бездельничала ватажка гусельниковских покрученников. Петр Михайлов и Терех Микитин, избалованные анадырской жизнью, заскулили, жалуясь на тяготы пешего пути, их поддержал Степан Вилюй, промышленные стали уговаривать казаков ждать вскрытия реки, чтобы сплавиться с грузом. Но Селиверстов спешил в Нижний острог и, отдохнув пару дней, нанял гусельниковских промышленных тянуть по льду его нарты с грузом. Те были рады на его кормах поскорей уйти с опостылевших мест к амбарам с хлебом, к острожной бане с сусленками.
— Нельзя, чтобы явился без нас! — твердо объявил молчун Евсей. Он думал подолгу, но ошибался редко.
Хорошо зная Юшку, Бугор согласился:
— Нельзя! Оболжет, долго будем оправдываться! Ты вот что, — предложил Евсею. — Оставайся с казной, а мы, — кивнул Ветошке, — уйдем налегке. Надо быть при нем.
— Тогда и я пойду! — присоединился к ним Вилюй.
Казаки уложили в нарты пожитки и паевую кость. На другой день решили идти, не сомневаясь, что нагонят Селиверстова.
— Ты мою якутку возьми! — тайком предложил Бугор Евсею.
Женщина была занята работой — пекла мясо.
— На кой она мне? — хмыкнул тот, бросив на женку смурной взгляд. — От своей корячки едва сбежал.
Спутники приглушенно рассмеялись.
— Девка — золото! — стал расхваливать якутку Бугор. — Не хочешь — не бери! — досадливо поморщился. — Оставь при себе. Летом вернешь мне в Нижнем.
Якутка поняла, что говорят о ней, прислушиваясь к приглушенному говору, обеспокоенно заводила приплюснутым носом, к ночи залезла под Васькино одеяло и уцепилась за его рубаху.
— Боится, что сбежишь! — сонно гоготнул Евсей.
— Боюсь! — сказала она по-русски.
Утром в студеном мареве зарозовел восход, красное солнце пустило по снегам свои стрелы, поднялось над плоскогорьем, зазолотилось, стало слепить. Казаки сорвали с мест груженые нарты, сбросили шапки для молитвы. Из зимовья выкатилась одетая в путь якутка в торбазах, малахае, кухлянке-тагалан и встала рядом с Васькой.
— Ну, и куда ты в такой холод, дура? — перемежая русские и якутские слова, ворчал Бугор. — Сидела бы в тепле, весной, без хлопот сплыла бы ко мне с Евсейкой.
Женка молча заткнула ему за кушак сшитые волчьи рукавицы. Евсей опять приглушенно заржал, пуская пар из бороды.
— Умучаешься ведь… Оленей нет, чтобы везли! — безнадежно скулил Бугор.
По пористому раскисающему льду обе ватажки одновременно прибыли в Нижнеколымский острог уже при ярком солнце и пряных ароматах древесных почек. На приказе сидел казачий пятидесятник Иван Кожин, при нем служили старые стадухинские казаки Пашка Левонтьев с лысиной, обезображенной рваным шрамом, и Ромка Немчин. Мореход Иван Ребров, правивший Колымой до него, как ушел на поиск Полуночной земли при Селиверстове, так не возвращался. Были и приятные новости: Данила Филиппов, добравшись до Якутского острога, заслужил прощение и награду от нового воеводы. Федька Чукичев, служивший на Индигирке с Андреем Горелым, вышел в средний чин и воеводским указом ушел на Гижигу, в зимовье, срубленное Иваном Барановым, чтобы ставить там государев острог.
— Вот те и Федька! — посмеялся