Трилогия "Первопроходцы" стр. 2208
возвращаться на отчину с тем, что дал Бог. И Михей плыл по Аладану с мыслями: если простят — проситься на Русь. Глаза его помутнели от раздумий, нахлынули смутные догадки. А Ивашка Ерастов о чем-то назойливо бубнил, чему-то поучал:
— Господень замысел сразу не поймешь… Я, грешным делом, обиделся, что сам выпросил поход, а ушел ты. А вышло — зря сердился. Грех!
Стадухин, отмахиваясь от мошки, кивнул ему и отошел к костру, который развели спутники. В жаркий день в лицо пахнуло дымом, навязчивый гнус отстал. На воде он не был так зол, как возле леса.
— Ишь что сказал! — с раздосадованным лицом пожаловался на Ерастова Булыгин. — Юшка Селиверстов указал на своего охочего Артемку Осипова, что оставил ему двадцать пудов кости. Тот всю зиму гулял в Жиганах и нынче сусло допивает. А у Ерастова воеводский наказ — найти Осипова, сыскать с него казенную кость, а если встретит на пути другого сына боярского, который бы возвращался в Якутский острог, то возложить сыск на него, самому же без промедления следовать на Колыму, для смены тамошнего приказного Коськи Дуная. — Андрей тихо и безнадежно выругался, покряхтел, поморщился, вскинул на Михея разобиженные глаза. — Так и написано. Сам читал! Тьфу! Мать его еть! Придется в Жиганы плыть.
— Я с тобой не пойду! — твердо объявил Стадухин.
— Кого там! И так помог дай Бог. В долгу перед тобой на всю жизнь… Никитка! — обернувшись к другому стану, окликнул Семенова. — И что вы этого Артюшку под белы ручки не затолкали в какую-нибудь бочку да не вывезли?
— Он сам по себе вышел с Анадыря! — от другого костра ответил бывший беглый казак. — Мы Юшку встречали, Артюшка ему сказал, что оставил вместо себя с прежней наказной от Францбекова охочего Никиту Кондратьева. Про долг перед казной не говорили, мы тому свидетели.
— Тьфу! — опять выругался сын боярский. — Юшка Артюшке, Артюшка Никитке… Сколько лет прошло, как выкреста Францбекова увезли на сыск, все не могут разобраться с его хитрыми делами?
— Наши люди ездили в Москву с казной: Кирюха Коткин с Алешкой Филипповым, — от своего костра отозвался Ерастов. — Сказывали, Францбеков оправдался перед царем.
— Нерусь она и есть нерусь! — опять безнадежно ругнулся Булыгин.
Разговоры у костров притихли. Рассерженно потрескивал огонь, от брошенной на него свежей хвои густыми коромыслами гнулись к северу дымы. Морщась и отстраняясь от жара, Ерастов писал грамоту, в которой докладывал воеводе, что сыск по Артемке Осипову передает сыну боярскому Андрею Булыгину, встретившемуся в устье Алдана. Вскоре его люди оттолкнули коч от берега, выгребли на стрежень, развернулись носом по
течению и подняли парус. Ветер был попутным. С Ерастовым ушел в Жиганы сын боярский Андрей Булыгин и два его казака. На стане остались выходцы с Анадыря и Ламы. На другой день оба отряда пошли вверх по реке натоптанным бечевником, ночевали на одних бурлацких станах. Михей шагал, угрюмо глядя под ноги, перемалывая в голове нескончаемые думы, а у немногословного в прежние годы Никиты Семенова то и дело появлялась охота поговорить.
— Расскажи, что за Камнем? — любопытствовал на ходу и у костров.
Его спутники невольно придвигались, чтобы послушать.
— Да ничего хорошего нет! — с горечью отвечал Михей. — Ваше счастье, что не пошли: живы, прощены и богаты.