Трилогия "Первопроходцы" стр. 2212
не имел. Под старость Бог вразумил… И наказал по грехам…
Он рассказал Михею печаль-кручину, как еще на Омолоне заметил, что нет прежней радости от вина, а похмелье муторное, непоправимое. Здесь, в Якутском, стало того хуже.
— От одной чарки сердце в ушах колотится, — пожаловался. — Ни спать, ни плясать. А деньги есть. От воеводской чарки не посмел отказаться — задыхаюсь теперь!
Для якутки, отбитой у коряков, он купил у казны избенку в посаде, оказалась пропавшего пятидесятника Ретькина, отобранная по царскому указу. В нем жила его бывшая женка-тунгуска. «Не прогоняй!» — попросила Василия.
— Что гнать, если живу просторно? Моя якутка — мирная, жалостливая: не противилась, чтобы и та жила. Между служб я избу перебрал, переделал, чтобы руки занять, о плохом не думать… Осталось печку сложить, да это уже другим летом: сейчас глина мерзлая. Так перезимуем… Мишка! — воскликнул с удивлением в лице. — С женками-то жить легче и веселей: что на одного дрова жечь, что на всех — один труд. А тебе кашу сварят, рыбу испекут. Обстиран, накормлен. Якутка коровье масло ест ложками и не дрищет… Тунгуска спит с собаками, псиной воняет. Все равно хорошо! А попы грозят лоб разбить! Магометанином ругают!
Василий уже знал и тяжело переживал, что его брат Илейка, не пошедший с ним в бега, убит в низовьях Амура. По Васькиному разумению тем и наказал его Господь, что не дал залить горе вином, принудил помнить о том ежечасно и мучиться.
Дом Бугра с плоской крышей, покрытой дерном, ничем не отличался от промыслового зимовья: отапливался очагом, сложенным из речных камней посередине жилья, из-под черного от сажи потолка дым уходил на две стороны в волоковые окна, земляной пол был покрыт лапником и сухой травой. Две широких лавки вдоль стен, стол в углу, кошма возле очага. От дыма сердито гудели разбуженные мухи. Якутка со слезившимися щелками глаз непрестанно курила короткую трубку, подсыпая в табак стружки, громко и надсадно кашляла. Зыркнув запавшими глазами в сторону гостя, одна из женщин налила воды в котел, повесила над огнем, другая принесла четыре рыбины и бросила в него головами вниз. Торчавшие хвосты стали чернеть и загибаться. Стадухин опустился на лавку, втянул носом привычные запахи зимовий, и ночлег в доме брата вспомнился ему как прерывистый волчий сон у костра. Но он недолго просидел так, вспоминая душевное тепло родни с блуждавшей улыбкой в бороде. Дверь в избу распахнулась, вошла Арина с головой, плотно обвязанной шелковым платком, окинула взглядом людей в сумраке и нависшем дыму, заметила Михея, кинулась к нему, не обращая внимания на хозяев.
— Чего удумал? — вскрикнула рассерженно, с едва удерживаемой слезой. — Или у тебя своего дома нет?
Пока Михей соображал, что ответить и как, она плюхнулась на лавку, ткнулась лбом ему в грудь и зарыдала.
— Жена! — с пониманием кивнул Василий. Поджав под себя ноги, он сидел на кошме возле огня и глядел на обуглившиеся рыбьи хвосты, торчавшие из котла.
— Неловко как-то, — пробормотал Михей. — И мне, и Гераське… Что уж, живите с Богом! Моя вина, бросил тебя. Думал, найду вольную землю за Камнем, заберу… Не нашел!
— И хорошо, что не нашел, — она хлюпнула носом, отрываясь от его груди. — Утешился, поди,
больше искать