Трилогия "Первопроходцы" стр. 2233
которую писал от устья к полуночи. Рисовать я горазд: карту Байкала делал, нынешнюю тоже.
— А Гришка что? Да и с какого боку он мне товарищ? В одной тюрьме ночевали, служб не служили.
Курбат отмолчался с обиженным видом и продолжил рассказ о своих бедах:
— Прошлый год просил у него коч, чтобы вывезти государеву соболью казну и кость. Не дал, сказал нету. В тот же год, осенью, пришел на Колыму морем казачий десятник Панфил Мокрошубов, я взял у него казенный коч со снастью и парусом, поставил на балки в устье Анюя, чтобы летом уйти на Лену. Но с моря подняло воду, и коч обморозило. Весной с целовальником и сыном отдалбливали его, но с Анюя поднялась большая вода и коч изломала. А Гришка в июле приплыл на ярмарку на двух судах. Я опять просил. А он: «Не будет тебе отпуска в Якутский острог в этом году!» Пришлось мне поставить балаган, сложить в нем кость и рухлядь, судовую снасть, покрыл я все парусом, и свои пожитки в том балагане были. И неизвестно как балаган загорелся. Соболиная казна сгорела, и парус, и мои пожитки: икона Богородицы в окладе, книги — всего на двести рублей. И все из-за Гришки. Дал бы мне коч — ничего бы не было. Обнищал я, государеву кость продавал, чтобы не помереть с голоду. Решил идти сухим путем, чтобы зимой не проесть последнего. Опять же собак, нарты, муку, соль пришлось покупать дорого — убытков на шестьсот семьдесят пять рублей с лишком.
— Много! — посочувствовал Стадухин. — Помочь тебе нечем.
— И так помог: отбились от чукчей. А Гришка мстил за то, что я понуждал его строить Верхоленский острог. Больше двадцати лет минуло — помнит, хоть не говорит.
«Как на плаху идет! — подумал Михей, сочувствуя и смущаясь, как невольный свидетель чужого несчастья. — С верой в чудо, с надеждой на справедливость!» Слишком уж часто стали встречаться служилые люди с беспросветным отчаяньем в глазах.
— А что сам коч не построил? — спросил. — Лесу на Колыме много.
— Не было такого указа, чтобы мне строить! — затравленно вскрикнул Курбат. — Я на Анадыре государев порядок навел. Там ни ясачных книг не было, ни податей толком не брали. Я все устроил по наказной памяти. С двоевластием покончил, зимовья тыном обнес… А промышленные обратно побежали, раз нет ни кости, ни соболей. Пришлось их силой удерживать. Там надобно держать полсотни служилых!
— Прокорми-ка такую прорву?! И для чего? — удивленно пожал плечами атаман.
— Чтобы был порядок по наказу, данному воеводам нашим мудрым государем! — обидчиво вскрикнул Курбат.
Понимая, что задевает больное, Стадухин не стал ни спрашивать, ни говорить о своих домыслах про порядок. Приятным был разговор с сыном и братом. Они с радостью поддерживали, чтобы всем перебираться на Колыму.
— Промышленные и торговые скоро схлынут — река останется. Глядишь, и соболь вернется, — рассуждал Тарх и хвастал: — Я что удумал?! Обойти Камень от Колымы до Пенжины, но не на кочах, как прежде с тобой, а на стругах: их легче вытаскивать на лед и на берег. Гришка согласился, что это дело нужное, подписал челобитную на царское имя, отправил воеводе. Жду ответ!
— Зачем? — удивился старший. — Все уже пройдено Семейкой Дежневым,
Бессоном Астафьевым,