Трилогия "Первопроходцы" стр. 2235
гусей и уток. Казаки били их сотнями, потрошили, закладывали в мерзлотные ямы, ловили рыбу неводной сетью, сушили юколу. Днем светило ясное солнце, ночь была светла, как вечер на закате. Вдали, за морем, смутно виднелась Большая земля, о которой первым сказал в остроге Михей Стадухин. Но побывали возле нее и на ближайших к ней островах немногие: Иван Ребров и Григорий Татаринов. Других слухов о людях, ходивших к неведомому, не было. В начале августа к устью Алазеи подошел коч торговых и промышленных людей, встал на якорь вдали от берега, спустил на воду лодку. На сигнальный дым костра выгребли двое. Одного из гребцов Стадухин узнал, это был Григорий Татаринов. Он подгреб к топкому тундровому берегу, вместо приветствия ревниво спросил:
— Ну что? Собрал явленное? — Настороженный взгляд на осунувшемся лице заметался по сторонам, будто казак опасался засады.
— Недобрал! — признался Стадухин.
— Я тоже недобрал! — Тяжко вздохнул Татаринов. — И много! Хотел казну выслать, на Колыме остаться. Кого там! Воевода прислал указ, чтобы явился. На правеж поставит, дом отберет, жену, детей не пощадит: будут скитаться меж дворов. Вот ведь, дернул бес за язык — сам напросился.
— Курбат Иванов проходил зимой, в обиде на тебя!
— Просидел все лето, казенный коч ожидаючи! — с досадой в лице отмахнулся Григорий. —
Дал ему мокрошубовский — не уберег, балаган спалил, костяную казну и анадырскую карту на меня свалил — я везу их воеводе. Ждал бы уж лета да плыл со мной. Так нет, в зиму ушел, чтобы первым жалобы подать.
— Если карту оставил, значит, государю послужить хотел, за себя и сына в пути не боялся, за карту переживал! — в раздумье возразил Стадухин. — А ламуты с Алазеи сошли, я их объясачить не успел. Да и служилых мало, а промышленные радеть государю не хотят.
— На Колыме так же. Промышленных мало, а те, что есть, живут ради брюха. Переменился народишко.
— Переменился! — согласился Стадухин и устыдился жалоб: — Ничего. На другой год, даст Бог, соберу с излишком, все покрою!
— Дай Бог! — пожелал ему Григорий, побросал в лодку мешки с соболями, оставил запись в ясачной книге и сел за весла.
— Как там мои? — спохватившись, крикнул вслед Стадухин.
— Служат, в Среднем. Им что, государев хлеб едят. Мясо, рыба есть, девок хватает. А им, дурам, лишь бы порожними не ходить — рожают и рожают.
В то лето с Лены не было ни одного судна, а следующим атаман ждал перемены. Его казаки ходили весной к ясачным юкагирам, не дожидаясь, когда те придут сами. Ясак собрали неполный: род, подсунувший Гришке Цыпандину жену вместо аманата, откочевал на Колыму.
— Идти надо! — сердился атаман. — Нынче приказным прибыль к ясаку, как собаке кость: схватила — уже не отберешь. Если дали ясак там — попробуй верни его к алазейскому!
Мука кончилась, напечь блины на Масленицу было не из чего. И так и эдак выходило, что надо идти либо на Колыму, либо на Индигирку. Колыма ближе и нужней, но время опасное: можно столкнуться с немирными чукчами. Индигирка дальше, но там могут быть застрявшие торговые люди, от которых можно узнать якутские новости и разжиться хлебом, там могли зимовать Герасим с Ариной и Якунькой. Пока Стадухин с казаками решал, куда идти,