Тринадцатая Мара стр. 60
немо, но мощно, всей душой. Пусть победит если не добро, то хотя бы…
– Он не ушел.
Тяжелый холодный голос Сидда я узнала бы из тысячи. Как он сумел обмануть рецепторы древней ведьмы и появиться у нее за спиной так, что та не учуяла, осталось загадкой, но на лице Тании стремительно проявилось бешенство. Она издала нечто среднее между шипением и криком ярости, оборачиваясь. С её пальцев уже сорвался фиолетовый свет, молниеносно превратившийся в серп, он ударил меня в живот чуть ниже ребер. Почти не больно, но фатально – это я уловила всеми чувствами сразу.
А после воздух взвизгнул: его рассекли два светящихся меча в руках Инквизитора. Два меча, снесшие голову старой ведьмы подчистую. Я стояла, прижав руки к животу, ожидала, что из шеи Тании фонтаном хлынет кровь, но этого не случилось, будто крови не было вовсе. Лишь свалилась на листья тяжелая голова – искаженное в гримасе бешенства и страха лицо, напомаженный красным рот. Погас алый свет в черных зрачках.
«Он не ушел».
Сидд, вокруг которого от концентрированной магии гудел воздух, опустил руки, и белоснежные слепящие мечи начали растворяться.
«У него получилось», – думала я, ощущая, что моему сознанию становится все сложнее мыслить связанно. Отняла руки от живота, убрала их в карман: он не должен заметить, ему не надо. На моей одежде никаких следов, древнее колдовство их не оставляет.
Я больше не смотрела на Танну – я смотрела на него. Он – на меня.
Хорошо было увидеть его сейчас, небо услышало молитву. Значит, не зря он ставил на меня маяк, не зря следил. Он все сделал правильно.
Его глаза зеленоватые, светлые, ободок темный. И он красив. В гневе, в холодной ярости, красив как мужчина, как инквизитор. Хорошо, что он, отомстивший, будет жить дальше.
– Что ж, все враги повержены, – произнесла я тихо. – Спасибо.
Не за мою жизнь, но за то, что у Алтаря не встанет чудовище. Добавила, потому что он молчал:
– Теперь надо будет её отсюда убрать. Накрыть чем-то невидимым, пока люди не увидели: её барьер растворяется.
– Я знаю.
Конечно, он знал.
Мне все хуже, все сложнее стоять на ногах, нечто невидимое проделало во мне разрез, и теперь этот разрез превращался в дыру.
– У тебя все в порядке?
Он смотрел напряженно, и мне вспомнился лес, через который мы шли. А после заправка, стаканчик с кофе в руке.
– Да. Все хорошо.
В момент своей концентрации он не заметил направленный на меня удар. К лучшему.
– Пусть мысль о том, что все виновные наказаны, принесет тебе облегчение. – Я знала, что прощаюсь. – Я пойду, … мне пора.
Сложнее всего было уходить, не шатаясь.
Я шла к лавочке на набережной.
Наверное, следовало взывать к Идре, просить её о помощи, но я знала, что к Идре я не пойду. Все правильно, все верно: и серые облака, и ветер, и такой конец. Я все равно не смогу уже ничего исправить, не смогу жить без Сидда, а он не сможет жить со мной. И в последние минуты хотелось подумать о чем-то важном, увидеть что-то важное.
На доски я опустилась тяжело, неровно. Прижала руки к ребрам, под которыми ширился тлен. И тлен этот расползался по мне, растворяя мою сущность, распыляя по ветру. Нет, для людей я останусь сидеть на лавке – обычная девчонка с остановившимся сердцем.
«Жаль, молодая, что ж, так бывает…»
Почти не больно и почти не тяжело. Вышло все-таки из-за туч солнце, высветило напоследок мир, сделалось красиво.
Я почему-то видела внутри себя все разом: Мэйсона, страшившегося за сына (я прощаю тебя, Томас, отец всегда должен быть горой за своего ребенка), себя-Маризу, тревожившуюся за пропавшую подругу, Маризу, от ярости и скорби не удержавшую внутреннюю силу (я прощаю тебя, девочка, мы не обязаны были уметь все и сразу). Я кивала своему пришедшему чувству вины, стыду, кивала, признавая их право на существование. Все имеет право на жизнь: печаль, ярость, злость Сидда… (Я прощаю тебя, Сидд, за все