Тринадцатый караван стр. 290
грыз уголок Каспийского моря, завернувшийся от ветра. Водитель вдруг выбежал на середину двора и стал ругаться неизвестно на кого в ночь, он ворчал, швырял из-под ног камни, потом подбежал к своей машине, открыл почему-то капот и стал возиться в моторе.
— Сволочи, сволочи! Фильтры засорились,— сказал он мне.— Надо фильтры прочистить.
Когда я вернулся в зал, там партизаны качали Бо-ковского. Он был тяжел. Партизаны поднимали и опускали его. «Ура, ура!» — кричали они, вежливо размахивая руками. Потом один партизан сказал речь:
— Мы хотим передать через пробег просьбу нашему правительству,— сказал он.— Пусть будут спокойны за актюбинских партизан. Они не забыли здесь своего дела и стоят всегда начеку.
После того выступил Борис Николаевич, торжественно поднимая тарелку.
— Товарищи! — сказал он в наступившей тишине.
Я должен вам сделать радостное сообщение. Вот первые огурцы и капуста, выращенные в песках нашей Чел-карской станцией.
Тогда тишина прорвалась громом аплодисментов, и все закричали «ура». Это было необычайное «ура» огурцам и капусте наших пустынь. Мы приветствовали их все — водители пробега, ученые, актив степной Актюбы, шоферы местных троп, партизаны, прошедшие когда-то через пустыни с боями. А огурцы и кочан капусты поднимались над толпой, сияющие, как дюжина солнц, в дрожащих руках взволнованного ученого.
Так закончилась торжественная часть вечера, и начались художественные выступления. Директор железнодорожного техникума вместе с какой-то девушкой спел романс, который они тщательно разучивали две недели. Потом спела одна девушка. Представитель местных шоферов начал играть на баяне. Мы стали в круг, и бывший моряк и командир партизан Боковский, блестя автомобильными очками и стуча сапогами, начал кавказскую пляску.
Собачий характерДнем на степной дороге, между Актюбинском и Иргизом, мы нагнали какой-то грузовик. Огромный допотопный «фомаг» был молчалив. Он глядел холодными фарами в степь. Открытую дверцу кабины раскачивал ветер. Облака плыли мимо груз.овика над степью. Мы поравнялись с «фомагом» и остановили свою машину. Грузовик был пуст. Шофер сидел в стороне, на обочине дороги, спиной к машине, лицом к степи.
— Сволочь, последняя гадина,— говорил он.— Я с тобой знаться не хотел бы вовек.
Мы подошли к грузовику и заглянули под колеса.
— Должно быть, жиклер засорился,— сказал контролер, поднимая крышку капота.
— Не тронь машину! — крикнул шофер, оборачиваясь.— Не тревожь ее. Пусть стоит. Она характер выдерживает.— Он саркастически скосился на свою машину, потом обиженно отвернулся и плюнул: — Мерзкая кровь! У нее характер с зазоринкой.
Он был совершенно пьян. Пытаясь встать, он пошатнулся и схватился руками за бугор. Мы отбросили из-под колес грузовика песок, контролер осмотрел
мотор, слазил под кузов — все в машине было в порядке. Водитель наш сел за руль, дал зажигание, мы обхватили сзади кузов, машина зарычала сердито и глухо, как цепной пес, но не двинулась с места.
— Ничего не выйдет,— спокойно махнул рукой шофер со своего места.— Я ее характер очень хорошо знаю. Пока не захочет, ты ей хоть кол на голове теши. Она мне всю жизнь истаскала. Ты думаешь, машина машине пара? Я всякие видал, глядишь — все одинаково: мотор, кардан, четыре колеса, а характер разный. Такой ведь больше нет на свете. Единственная.
Он встал, и ненависть отчаяния блеснула в