Тропа Кайманова стр. 404
нечего, — сказал Мордовцев. — Повторяю вот ради него... Наше дело проиграно. Война может идти еще год, погибнут еще тысячи людей, а победы нам не видать... То, ради чего все затевалось, никогда не сбудется. Моей жизни уже не хватит, чтобы вернуться к началу — тридцать восьмому, сороковому году...
— Что побудило вас явиться с повинной? — так же бесстрастно спросил председатель.
Флегонт, опустив голову, помолчал, ответил не сразу.
— Самая светлая в моей жизни была пора, когда всего несколько лет Глафира Семеновна — мать Якова Кайманова — была со мной... Я верующий... Пусть я проведу остаток жизни в лагерях, пусть
полностью не искуплю этим свою вину перед Глафирой, но умирать буду с надеждой встретить ее в лучшем мире...
Слушая Мордовцева, Яков проверял свое отношение к тому, что тот говорил.
«Юродивым прикидывается. Ишь как поет!» — первое, что он подумал.
Но Кайманова невольно удивляла искренность и убежденность, с какой говорил перед судом Флегонт.
— Вся жизнь у меня прошла с двойным дном, — неторопливо продолжал Мордовцев. — Скитался, прятался, вредил как мог, запугивал, держал за горло десятки людей... К чему пришел? Ни к чему... Своими руками застрелил самого дорогого мне человека — Глафиру... А ее сыну всю жизнь был смертельным врагом... До сорок третьего года считал, что все оправдано нашей целью, нашей победой. А теперь и ребенку ясно — победы не будет... Мы — банкроты... Историю вспять не повернешь...
— Готовы ли вы повторить свои показания для печати и радио? — спросил председатель трибунала.
— Мне все равно.
— А что на это скажут ваши недавние начальники и единомышленники, такие, как, например, Фаратхан?
— И это мне все равно. Всю жизнь Фаратхан старался как можно больше выжать из меня и как можно меньше дать.
— Ну это касается лично вас. Что вам известно о планах ваших шефов? Что думают? Что затевают?
— О чем могут думать люди, проигравшие войну? — ответил Мордовцев. — Думают, как побольше награбить, да сохранить агентуру, да куда драпать. Это, по-моему, любому и каждому ясно как дважды два.
— Что вы, Кайманов, можете сказать по поводу этого заявления?
— Могу сказать, что, если бы не было наших побед под Сталинградом и Курском, Мордовцев разговаривал бы иначе. И с повинной бы не пришел.
— Эх, Яков, — с горечью проговорил Флегонт. — С самого твоего малолетства жизнь нас врагами поставила, а вместе бы мы большие дела ворошили...
— Не получилось, Флегонт Лукич, — отвергая лирический тон Мордовцева, сказал Яков. — Не по адресу разговор.
— Это верно, — глядя прямо в лицо Кайманову, сказал Мордовцев. — На моих руках кровь твоих товарищей, кровь Глафиры Семеновны. Этого, конечно, нельзя простить. Одно могу сказать: был тебе лютым врагом, но подлецом не был, как, к примеру, некоторые твои дружки-сослуживцы...
— Кого вы имеете в виду? — спросил председатель трибунала.
— А вы сами разберитесь. Я написал письмо и послал, чтобы отдали начальнику Кайманова — полковнику Артамонову. Ради приметности мой человек передал его известному тут шоферу — «маленькому армянину»...
«Так вот о чем не успел спросить Астоян! Значит, он передал письмо Ястребилову,