Тропа Кайманова стр. 44
шерстью на груди и верхней части ног, с презрительно оттопыренными губами и полузакрытыми глазами, неумолимые, как сама судьба, верблюды... На шее у каждого колокол. Колокола задевают Якова, бьют по голове, наполняя ее тягучим, мучительным звоном. И нет ему никакого спасения от этого огненно-красного гула. Яков знает, что звуки не могут быть цветными, но кроваво-красный звон застилает глаза, обволакивает, душит...
Видение было настолько ощутимым, что Яков лишь с большим усилием отогнал его от себя. Выплыло из глубин памяти бледное, как стена, лицо Ольги, появились испуганные глазенки детей — Гришатки и Катюшки, робко стоявших возле койки.
Яков снова ощутил щемящее стеснение в груди при виде ребячьих лиц. И до войны и во время войны — дома он, как говорит Ольга, только гость, да и то очень, очень редкий...
«А я знаю, кто ты, — храбро сказала дочка, — ты мой папа...»
Это открытие Катюшки совсем доконало Якова: собственные дети и то не сразу узнают...
«Спасибо, Оля, что детишек привела, силы прибавила», — сказал он тогда.
Ответ Ольги поразил его:
«Так ведь сильные, Яша, без слабых не могут. От слабых-то и сила у вас...»
Светлана пришла к нему, когда он, пытаясь подняться с помощью самодельных костылей, принесенных Баратом, попал на повторную операцию.
Увидев
прямо над собой ее чистый лоб, темную прядь волос, выбившуюся из-под белой косынки, внимательный и озабоченный взгляд, он не поверил, что все это наяву. Чтобы убедиться, хотел взять ее за руку, но сил не хватило... Правда, тогда Светлана хоть и отодвинула от него все заботы и волнения, но очень точно указала ему его место.
«Верно, Яша, — сказала она, — встречаемся мы с тобой только тогда, когда ты болен. Но я пришла не ради тебя, а просто к больному. Я очень хорошо помню и, наверное, всю жизнь буду помнить наш разговор в гавахе...»
...Распахнулась застекленная дверь, из кабинета с табличкой «Главврач» в коридор в сопровождении целой толпы вышел сутуловатый худой человек в белом халате, надетом поверх командирской гимнастерки.
Дорогу ему загородил невысокий толстяк, то ли завхоз, то ли какой-то администратор, тоже в белом халате.
— Товарищ майор, где разместить вновь прибывших?
— Сколько?
— Двадцать семь. Все с костными... — В столовой.
— Все не поместятся.
— Сваривайте койки в два яруса, разберите ограду, конструируйте из столов! Думайте, изобретайте?..
— Есть изобретать! — потерянно повторил завхоз.
— Начальник, подпиши! — оттесняя его, преградил дорогу главврачу кряжистый солдат с удивительно знакомым могучим торсом, на котором, казалось, вот-вот лопнет гимнастерка. Яков глазам своим не верил: это был он, друг детства, о котором думалось всего несколько минут назад, все тот же верный, неизменный Барат... Тот, да не совсем: рука у Барата в гипсе на перевязи, лицо, видно от потери крови, бледное.
Барат протянул начальнику госпиталя бумагу, тот коротко взглянул в нее.
— Пусть сначала хирург подпишет.
Барат взвился:
— Бюрократия, да? Хирург — к начальнику, начальник — к хирургу? Военком меня на границу пустил, а ты не подписываешь, да?
— Тебе кто руку резал? Хирург? Он и должен подписать!
— Вы что шумите, товарищ боец? — подойдя к Барату сзади, строго спросил Яков.