Ты и я стр. 17
осторожным. Может, мама что-то заподозрила и попросила Оливию узнать, где я на самом деле. Но Оливия и мама, насколько я знал, не разговаривали друг с другом.
— Не знаю… Я на лыжах катаюсь.
— А… — В ее голосе прозвучало разочарование. — Значит, развлекаешься.
— Да.
— Скажи-ка мне, Лоренцо, вот что. Обычно в это время твои мама и папа бывают дома?
Что за вопросы она задает?
— Папа в это время на работе. А мама иногда в спортзале или в галерее. По-разному.
Молчание.
— Поняла. А если их нет, то кто-нибудь есть в доме?
— Нихал.
— Кто такой этот Нихал?
— Прислуга.
— А… Ну хорошо. Послушай, будь другом…
— Слушаю.
— Не говори никому, что я звонила тебе.
— Ладно.
— Пообещай.
— Обещаю.
— Молодец. Катайся в свое удовольствие. Снега хватает?
— Хватает.
— Тогда до свиданья. Привет! И прошу тебя — ни слова обо мне!
— Хорошо. Чао!
Я выключил телефон и снял парик, соображая, что же ей надо было от меня. И почему хотела знать, дома ли папа и мама? Почему не позвонила им? Я пожал плечами. Мне нет до этого дела. Если это и ловушка, то я в нее не попался.
Со своей сводной сестрой Оливией я общался один раз в жизни — на Пасху в 1998 году.
Мне тогда исполнилось двенадцать лет, ей же двадцать один год.
А предыдущие встречи не в счет. Пару раз мы проводили лето вместе на Капри, на вилле бабушки Лауры, но я был слишком маленьким, чтобы помнить то время.
Оливия — дочь моего отца и одной каприйской сучки, которая ненавидела мою мать. Зубная врачиха. Отец женился на ней до моего рождения. В то время он жил с нею в Милане, и у них родилась Оливия. Потом они развелись, и папа женился на маме.
Отец неохотно говорил о своей дочери. Время от времени он навещал ее и всегда возвращался расстроенный. Из всего, что мне удавалось понять, выходило, будто Оливия — сумасшедшая. Изображала фотографа и попадала в разные неприятные ситуации. Провалила экзамены в лицее, пару раз сбегала из дома, а потом обручилась в Париже с Фаустини, папиным бухгалтером-ревизором.
Все это я узнавал случайно, отрывками, потому что родители никогда не говорили об Оливии в моем присутствии. Но иногда, в машине, случалось, забывали про меня и тогда о чем-нибудь проговаривались.
За два дня до Пасхи мы поехали навестить моего дядю, который жил в Кампаньяно. В дороге папа сказал маме, что пригласил на обед Оливию, мол, хочет уговорить ее отправиться на Сицилию. Там священники могут определить ее в одно прекрасное место, где много
фруктовых деревьев, огороды и есть чем заняться.
Я думал, что Оливия безобразная, неприятная и злая, вроде сестер Золушки, а она, наоборот, оказалась необыкновенной красавицей, из тех девушек, на которых едва взглянешь, как тут же заливаешься краской, и всем понятно, что она тебе понравилась, а если заговаривает с тобой, то не знаешь, куда деть руки, не знаешь даже, как сидеть. У нее были светлые, густые и курчавые волосы, спадавшие на спину, серые глаза и лицо сплошь в веснушках, как у меня. Высокая, с пышной грудью, она могла быть королевой какого-нибудь средневекового царства.
За ужином она почти не разговаривала. Потом они с