Ты покоришься мне, тигр! стр. 32
на них с грозным рыком, понимая, может быть, что их устрашающий голос в том особом зверином мире не производит того впечатления к какому они привыкли на воле. А раз его никто не боится, то лучше помолчать, чтобы не пострадало твое звериное достоинство.
Встретясь с вами в джунглях, слон не попросит у вас конфетку, а таежный медведь не протянет лапу за сахаром. Это можно увидеть только на цирковых конюшнях, когда к проходящему по ним человеку со всех сторон из клеток и стойл тянутся просящие морды, а сверкающие зеленые, желтые, черные глаза умоляют: «Дай! Дай! Дай!»
Как же не зайти на конюшню, не проведать своего любимца и не угостить всех зверей, кого чем — одного хлебом, другого конфеткой, третьего горстью овса. Не много надо, чтобы заслужить доверие животного. Но у каждого свои запросы: слон-великан довольствуется кусочком сахара, тигру мало и килограмма мяса, малюсенькой собачонке не хватает и десятка конфет. Лошадь всегда довольна, сколько ей ни дали, лишь бы подошло по вкусу.
Но попробуйте равнодушно пройти мимо — слон не прочь попугать вас хоботом, лошади трогают мягкими губами, собаки поднимают неистовый лай, другие с надеждой смотрят вам вслед, может быть, вернетесь.
Хищники, рожденные в неволе и воспитанные человеком, тоже ждут от него «пряников» — подходят к решетке, трутся о нее, мурлычут. Да, человек вмешался в жизнь этих животных, изменил ее, соединил несоединимое и властвует над ними всеми.
Пора и мне начинать «властвовать».
— Весь цирк уже на ногах, время и нам, ребятки, приниматься за работу. А ну-ка, Уля, начинай! Вот кусочек. Ан, нет, не дам, поднимись-ка на задние лапки, а теперь направо, а теперь налево, молодец, брауши! Ну, теперь ты, Ранжо! Не подведи, старина, и не злись понапрасну, я тебя ёще выведу «в люди». Ну, не упрямься, все равно я сильнее и терпеливее тебя, и ты меня не переупрямишь, поюхай-ка, как хорошо пахнет этот кусочек, ну-ка, ап! Ну и лентяй же ты! Давай-давай, пошевеливайся! Так. Теперь ты, Нерро…
И так изо дня в день… Когда мне становилось невмоготу, я, махнув рукой на своих строптивых товарищей, шел на манеж зарядиться энергией других.
Необыкновенно это все-таки место — арена. Недаром само слово приобрело большой общественный смысл — мировая арена, на арене мира. Для меня в этом слове есть что-то магическое, волшебное, хотя я давно уже не верю сказкам.
Ведь это всего лишь круг, посыпанный опилками, впитавший немало пота, слез, крови цирковых артистов, которые артистами-то делаются только здесь, на манеже.
Арена — магическое, притягательное слово — свидетелем каких трагедий, какого горя и какого головокружительного успеха была ты!
…Огромный пустой зрительный зал Одесского цирка оглашается шумными разговорами, криками, странными для непосвященных командами. У циркачей, как и у людей других профессий, свой жаргон. По краткости отрывистости он похож на военную команду. В цирке, как в бою, ошибиться нельзя, промедление порой смерти подобно.
«Ап!» — и ты должен идти в трюк, ни секундой раньше, ни секундой позже, иначе… Хорошо еще, если ты работаешь на самом манеже, упадешь на опилки, поднимешься, и повторишь все сначала, в который раз неважно, в десятый или сотый. Будешь повторять до тех пор, пока не сделаешь