Улица стр. 25
говоря, Лу и кое-кто еще голосовали за либералов, потому что их отпрыски, безденежные студенты Макгилла, на любых выборах, будь то федеральные, провинциальные или городские, подрабатывали, бродя по кладбищам с блокнотами и составляя списки умерших со времени последней переписи. Другие студенты за деньги голосовали за покойников, отчего Танский, само собой, приходил в ярость.
— Давай разберемся, — пытался умиротворить его Шугарман. — Большинство из них, во всяком случае, и так голосовало бы за либералов.
— Это искажение демократической процедуры. Якобы демократической.
— Подойдем к делу с другой стороны. В России таких проблем нет.
Танский, первый коммунист, с которым я познакомился, а скольких я знал — не счесть, относился ко мне с неизменной добротой. Когда меня посылали к нему с каким-нибудь поручением, он всегда совал мне конфету или жвачку. И всего лишь раз потребовал, чтобы я определился политически.
— Ах так? — наскакивал Танский на одного из завсегдатаев, когда я вошел в его заведение. — Давай спросим мальца Хершей. Он скажет.
— Да ну, откуда ему знать?
— Слышь, — сказал Танский, — в твоей школе — тоже мне школа! — учат канадской истории?
— А то.
— Скажи, что ты знаешь о восстании Риля.
— Мы это еще не проходили.
— Я так и знал. А теперь расскажи мне кое-что другое. Что там пишут в твоем учебнике? Что индейцев обманывали, обжуливали, угнетали все кому не лень: левые, правые, центристы, гнусные империалисты, искатели приключений вроде Жака Картье — или что это были доблестные путешественники, которые спасали Канаду от дикарей?
— В учебнике пишут, что Жак Картье был герой. Как и Ла Салль. Там говорится, что они храбро сражались с индейцами.
— Вы видите, ребятам всего одиннадцать, а им уже забивают головы капиталистической пропагандой. На что хочешь поспорю, в твоем учебнике — тоже мне учебник — ничего не говорится о том, сколько наварили эти проповедники слова Божьего на мехах.
Что касается меня, то я очень любил Танского, но были и такие — и мои дядья в их числе, — которые испытывали к нему неприязнь: он, не таясь, ел свинину и не закрывал свое заведение в Йом Кипур. Наша семья была ортодоксальной, коммунистов мы не одобряли, однако кого и что считать по-настоящему красным, никто толком не знал. Начнем с того, что меня приучили видеть коммуниста в любом, кто свертывал курам шею, вместо того чтобы отдать их резнику. Когда я увидел, что мама Берни Губермана собственноручно расправляется с цыпленком на заднем дворе, дома мне объяснили ее поступок так:
— Она коммунистка, ройте.
Наши соседи этажом ниже тоже оказались коммунистами, и мне запретили с ними разговаривать. Они въезжали в наш дом майской ночью — шел уже второй час, — мы тем временем расположились на балконе и, поедая арбуз, судили и рядили. Меня не погнали спать из-за жары.
— Видишь, вон сколько ящичков вносят, — понизив голос, сказал Сегал.
— Ну, — поддержал разговор отец.
— Видишь, какие они тяжелые?
— Ну и что?
— Погоди, погоди, Сэм, — сказал Сегал, раскачиваясь на стуле, — ты еще увидишь.
Следующей ночью внизу явственно и беспрерывно слышался гул, а каждую среду стал приезжать автофургон — забирать ящички.
— У них там печатная машина, — бахвалился отец перед гостями. — Подпольную газету печатают. Там, внизу, прямо под нами.
В хедере явных коммунистов не было,