Умри, ведьма! стр. 93
сильного оружия в замок соваться нельзя, — закончила она. — Мечом против женщины воевать опять же нельзя, а там, похоже, женщина окопалась. Так что нам нужен топор. И не из старого железа, а из новорожденной руды. Сможешь?
— Смогу, — ответил кузнец. — Тут на болотах рудные гнезда попадаются иногда. Небогатые, правда, но на топор наберем.
— Дальше, когда закаливать будешь, бросишь в воду три головки чертополоха.
— У моей старухи еще макового семени немного припрятано. Пойдет?
— Пойдет. Еще топорище из рябины надо, но это и в Павинке сделать можно.
— Да зачем? Скажу сыновьям, они все как надо вырежут. Дня через три можете за работой присылать. Платить чем будете?
Карстен стащил один из своих перстней и положил на стол перед кузнецом. Тот усмехнулся:
— Это вам в Павинке наговорили, будто я кровосос немыслимый? Не возьму. На что мне тут золото?
Карстен покраснел, и Десси поспешно сказала:
— Тогда придется расплачиваться, уже когда замок освободим. А не освободим — Павинка всем миром расплатится.
Кузнец хмыкнул:
— То-то им радости будет! Вы уж там смотрите, в замке-то, со всеми подряд не обнимайтесь. А то плакали мои деньги!
* * *Тем же вечером Десси спросила у Гнешки, отчего в Павинке не любят барсихинского кузнеца.
— Так кровосос он и есть! — отозвалась
повитуха. — Данату, сноху свою младшую, совсем загубил. С работой продыху не давал, да и бивал частенько — даже когда на сносях была, жать в поле выгонял. Это в наклонку-то! Заморил девку, она только родила и на второй день померла.
— Крутенек, — согласилась Десси.
— Это еще что! Ты слушай, что дальше было. Хок Лысый, кузнец-то, Данату на кладбище хоронить запретил — нечистой, мол, смертью померла. С отцом Данатиным едва до драки не дошло, но разве ж Хока со своего своротишь? А дальше еще хуже. Ребеночек-то тоже слабенький был. Только примечать стали — он днем все плачет, а по ночам успокаивается, вроде как чмокает даже. Ну, поставил Хок свечку под горшок, лег на лавку, будто спит, и стал ждать. В полночь дверь растворилась, только шагов не слышно ничьих. Потом чуть погодя зыбка заскрипела. Тут Хок горшок-то и поднял. Смотрит, а у зыбки мертвая Даната сидит, ребеночка грудью кормит да тетешкает. Другой бы прямо там на месте со страха бы и помер, а Хок схватил со стены кнут — и на невестку! Он ее, слышь-ка, и прежде тем кнутом охаживал, когда что не по нему было. Сказывают, до самой могилы Данату кнутом гнал. А наутро после того гроб откопал да тремя железными обручами забил. С тех пор вроде тихо все стало.
— А с ребеночком что? — спросила Радка.
Она лущила горох, сидя у печки, но, разумеется, давно уже бросила работу и слушала, приоткрыв рот, Гнешкины рассказы.
— Ребеночек живой остался, — ответила Гнешка. — Только не говорит до сих пор ничего, да и в уме повредился. Ходит под себя. За ним сейчас Аниса смотрит — старшая Хокова сноха. У ней самой детей нет. Выкинула один раз, на следующее лето после того, как Данату схоронили, а потом два года не беременела. Правда, сейчас снова с животом ходит, но вряд ли и этого доносит. Откуда ж детям быть с таким-то свекром?
— Ладно,