Библиотека

Упраздненный театр стр. 70

Размер шрифта
-
+
Тема

двор - его бескрайние пространства с углами и участками, предназначенными для военных столкновений, для "пряталок" и "салочек", для споров и вдохновения, что впоследствии будет пронумеровано и проштамповано как "малая родина" и что потом в разлуке будет вспыхивать в сознании при слове Москва. На этом дворе, в сумерки особенно, хотя не чурались и дневных часов, любили посидеть неведомые люди, торопливо прихлебывающие из алюминиевой кружки, которую им выносила Нинка, люди, крякающие и, как она, утирающие рукавом то нос, то губы. "Молодчага, Нинка!.. Ух, девка будет!.." и Ванванчу: "Ну, чего уставился?" - беззлобно, по-приятельски. Или спрашивали, подмигивая: "Хлебнешь?" Он отказывался. "Правильно. Молоток... Она плохааая... ну ее..."

Ванванч, учтиво улыбаясь, отступает к скамеечке, где сидит бабуся, отступает, отступает. "Что ты там делал? - подозрительно спрашивает бабуся. - Ты не замерз?"

Густеют сумерки. Синий снег лежит во дворе. Нинка утирает нос рукавом своей кацавейки и говорит с удовольствием: "Они ему водку давали..." "Вай! - восклицает бабуся. - Что такое!?.. Какую водку?.. Что?.." - "Да он ушел от них, - смеется Нинка, - я вот мамке скажу - она им больше кружку-то не даст..." - "А ты эту водку, гадость эту пробовала?" - спрашивает бабуся едва слышно. "Ага, - смеется Нинка, - она горькая..." - "Вай, коранам ес! возмуща-ется бабуся. - Да разве можно? Ты что, с ума сошла!.. Ты ведь хорошая девочка..." - "Ага, - говорит Нинка, - у меня папка ее любит..."

Пока они с бабусей поднимаются на четвертый этаж, пока долго раздеваются в прихожей, Ванванч слышит вполуха тревожные причитания бабуси, а сам думает, как построит из стульев вигвам и встретит маму победным кличем ирокезов: "Оха! Оха!" Он пытался и Нинку посвятить в это таинство, но она сказала, давясь от смеха: "Да ну тебя!.." - и дала откусить от горбушки.

Тем временем Ашхен, вырвавшись раньше обычного из горкома, тряслась в холодном трамвае по вечерней Москве. Груз пережитого за день не отпускал. Как-то все не вязались благословенные жизнерадостные восклицания ее товарищей с нелепыми и многострадальными обстоятельствами житья; и холодноватая радость в их возгласах как-то не слишком соответствовала тоске в глазах толпы; и душный, липкий шепот о голоде на Украине преследовал ее, и она, хоть и знала этому объяснение, но оно не утешало, и случайные рассказы об эшелонах, забитых до отказа завшивев-шими и больными раскулаченными сволочами... Да ведь как много эшелонов! И все ведь женщины и дети, дети, дети... Нет, не чувство вины повергало ее в ужас. До этого было еще далеко. Но "жалкая кучка врагов социализма" - этот привычный и успокаивающий аргумент расползался и трещал по швам перед эшелонами, уходящими в небытие. Она сидела неподвижно, не выдавая своего смятения, а дремлющие пассажиры, если и взглядывали на нее, видели перед собой молодое, овальное, окаменевшее, прекрасное белое лицо с остановившимся взглядом и красивые белые пальцы, переплетенные до онемения. Впрочем, и у них были такие же лица, даже когда они смеялись многозначительно о чем-то таком малозначительном. А если посмотреть будничными глазами - все было неплохо, если не считать прошлогодней кончины Степана. И Вартан Мунтиков любил Сильвию и сгорал от желания ей угодить. И Люлюшка медленно выздоравливала. И Гоар

Переход на страницу
Ваш комментарий
Рейтинг

Имя, оценка и комментарий будут опубликованы после модерации. Не указывайте личные данные. Политика конфиденциальности.