Утренняя смена стр. 62
точно действительно подсчитывала, сколько лет осталось жить Чжоу, и опять возобновила свое однообразное пение.
Чжоу считал:
— Два, три... восемь, девять... двадцать, двадцать один... сорок...
Птица куковала безостановочно.
— Сколько кукушка скажет, столько и проживешь! — убежденно воскликнула Зина.
— Хватит с него жизни, — перебил Зину Григорьев. — Уже восемьдесят годов насчитали. Оставьте другим...
— Только ты, смотри, береги себя, — с опасением сказала Зина.
— Она права, — добавил Григорьев, — в вас еще сохранилось много студенческой наивности. Вы видели, как действуют шпионы...
Чжоу сосредоточенно следил за пожелтевшими листьями, гонимыми ветром по воде.
— Как далеко они заходят, — сказал он задумчиво. — От предателей трудно уберечься...
— Неверно, — возразил Григорьев. — Вы достаточно вооружены против предателей. Что имеют шпионы в своем арсенале? Обман! Они ловко используют человеческие пороки. Почему Крюков пытался проникнуть к Грузу‚ на чем была основана его комбинация? Потому, что Груза легко заподозрить в нечистоплотном отношении к женщине. Какое оружие мы можем противопоставить шпионам? Настороженность и честность. Честность, — повторил он, обращаясь к Зине и Чжоу. — Высокие моральные качества человека — это его броня. Может быть, вам это покажется непонятным, но чем чище любовь, чем больше люди доверяют друг другу, тем труднее их обмануть.
Небо над озером побагровело. Розовые полосы заката тянулись во все стороны. Пышные облака наползали друг на друга. Удивительные фигуры вырастали над горизонтом. Странные сочетания облаков делались все необычнее и мрачнее.
— Небо точно ранено! — воскликнула Зина. — Глядя на такое небо, можно сочинять музыку.
Сильный порыв ветра сдвинул облака, и вечернее солнце тяжело повисло над потемневшей водой.
Григорьев указал на небо:
— Точно японский флаг.
Кусок сероватого неба и багровое солнце на нем действительно напоминали японский флаг, облака под ним громоздились, как груда окровавленных голов.
— Точно груда отрубленных голов, — произнес Григорьев.
Невнятный крик, похожий на сдавленное
рыданье, вырвался из горла Чжоу.
— Как в Китае! — воскликнул он. — Под этим флагом на моей родине детей топят в канавах, девочек продают в публичные дома, головы казненных торчат на улицах. — Тоска звенела в его голосе. — На перекрестках китайских городов стоят японские солдаты. На бамбуковых палках трепещет японское солнце. Часовые смотрят на штыки своих ружей, но ни один китаец не смеет спокойно пройти мимо них. — Чжоу не отрываясь смотрел на неподвижное багровое солнце, и казалось, что он видит перед собой родную страну. — Мое зрение оскорблено, мое сердце ранено, — спокойнее произнес он, оборачиваясь к своим собеседникам. — Разве смею я оставаться с вами, пока интервенты топчут поля моего отечества?
И, глядя на это окровавленное небо, слыша тоскливую жалобу Чжоу, Зина поняла, что она перестанет его любить, если он не вернется на родину.
XXX
С каждой минутой на улице становилось светлее, и лишь в комнатах колебались предутренние сумерки.
У раскрытого окна стояли Зина и Чжоу, и косая тень падала на них от густого и высокого клена, росшего перед окном.
Утро разгоралось. Все резче делались очертания отельных предметов. Свет наполнил комнату, и вещи точно застыли на своих местах.
— Ты не ленись мне писать, — еще