В труде и учебе стр. 7
загремели колеса, и подводы одна за другой выехали со двора. Женщины выгоняли на пастбище коров, останавливались и, ласково глядя на детей, говорили:
— Сегодня наши чумаки что-то рано проснулись.
— Наверно, дед Корней не дает им покоя.
— Видите, сидит на задней арбе и поглядывает на внучат.
— А это еще чей чумачок?
— Васькин братишка… Славный паренек.
— И куда ж он, бедняжка, едет?.. Поглядите, хлопчик сидя спит!
— Ничего, в дороге проснется… Зато город посмотрит.
Обоз выехал за станицу, и только здесь Вася вспомнил о брате. Через холку быка он спрыгнул на землю и побежал к возу Зины. Девочка сидела на ярме, как на стульчике, и ее еще сонные глаза искрились радостью. «Сам пришел, — подумала Зинуша. — Не было б возле меня Митруся, не пришел бы». Она хотела заговорить с Васей, но он шел рядом с возом и о чем-то расспрашивал Митю. Нахохлившись, как сычонок в непогоду, Митенька сидел на возу, и ноги его до колен вошли в зерно.
— Митрий Никитич, чего ж ты такой невеселый? — спросил Вася. — То на элеватор просился, а теперь дуешься?
— Я на ярмо хочу, — боязливо проговорил Митя.
— Ах, на ярмо! — Вася посмотрел на Зину, которая не сводила с него глаз и счастливо улыбалась. — Куда там тебе на ярмо… Ты ж в зерне еле-еле сидишь…
— А как все на ярме…
— И не все. Посмотри, дедушка Корней тоже на возу.
— Вася, ты его не расстраивай, — заговорила Зина. — Он еще не проснулся. Пусть осмотрится, привыкнет к нашей жизни.
— Митрусь, слушайся Зину да за собой следи. — Вася легко прыгнул на грядку ящика и своим рукавом вытер брату нос. — Будь славным чумаком, не плачь, тогда и на ярмо посажу…
— А я сразу хочу!
Вася не ответил. Хлестая кнутом придорожные лопухи, он торопливо пошел к переднему возу.
Митя сидел на возу и с любопытством смотрел на поля. Все, что он здесь видел, было для него новым, необычным. В станице солнце всходило из-за сарая, а тут оно почему-то выкатилось на цветущие подсолнухи. Подсолнухи воспламенились, желтый их цвет сделался красным.
Подвода двигалась медленно, и когда она взбиралась на пригорок и зерно в ящиках заблестело золотой чешуей, солнце уже перекатилось на жнивье, потом спряталось за скирду, — и Митя, вытирая кулачками заслезившиеся глаза, отвернулся. Рядом с возом двигалась тень, точно опрокинутая скирда. На ее верхушке Митя увидел и свою голову. Ему казалось, что тень стоит на месте, а навстречу ей идут кусты: то широколистые, то с цветами, а то подойдет сухая, запорошенная пылью лебеда, вся оплетенная паутиной. Лебеда тоже скроется в тень, а потом заблестит на солнце мокрой паутиной. Паутина так заманчиво искрилась, что Митя потянулся к ней руками и тут только почувствовал, что по пояс ушел в зерно. Он испуганно посмотрел на Зину и заплакал:
— Я уже весь загрузаю!
Зина засмеялась. По дышлу, держась за спину быка, она добралась к Мите, взяла его под руки и вытащила из зерна. Подолом платья она вытерла ему слезы, поцеловала в мокрую щеку и посадила на свое пальтишко:
— Ах ты, загрузальщик!.. Вот так и сиди, — сказала она ласково и убежала по дышлу к ярму.
Вдали из-за леска блеснула Кубань. Митя залюбовался рекой и успокоился.