Вагон стр. 24
примере Володи Савелова можно убедиться: верить надо самому человеку, не бирке, висящей у него на груди. Верны лишь имя и фамилия, год рождения и профессия. А там, где сказано главное о нем, о его преступлении (контрреволюционная агитация) и сроке наказания, надо бы написать: хороший советский человек.
Кое-какой смысл в моем списке, конечно, есть: я хочу непременно рассказать о каждом и список поможет не забыть ни об одном из обитателей вагона несчастий.
В такт вращению колес под полом, как ручей, несмолкаемо журчит беседа. Мякишев говорит, Гамузов, даже Епишин говорит, зато ближайшие соседи — молчальники. Очень неразговорчив Володя, и постоянно молчит лежащий рядом слева Ващенко. Молчит и вежливо слушает. Если открывает рот, то для того, чтобы спеть. Тенор у него приятный, мягкий, серебряный. Украинская мова очень нежна в его устах.
Он высокий и очень худой. В тюрьме быстро сдал. А был, по его словам, здоровенный. По вечно изъязвленным губам, по бледным деснам наш доктор Гамузов определил у него дистрофию.
— Слушай, я тебе серьезно говорю, как врач, — строго заявил Гамузов. — Дистрофию надо лечить не лекарством. Ее надо лечить витаминами. Масло надо кушать сливочное, понимаешь? Фрукты кушать. Какаву надо пить каждое утро. Понимаешь?
Кругом все хохотали над рецептом доктора. Петро грустно улыбался своей тихой славной улыбкой.
— Хорошо, доктор. Я попрошу у нашего конвоя какавы и фруктов.
Петро — добрый, деликатный, мягкий человек. Когда приносят хлеб и кипяток, иные, вроде того же Гамузова, суетятся, ловчат быстрее получить. Петро всегда последний. «Успею. Куда же торопиться?»
Он работал слесарем в мастерских в Полтаве и пел в хоровом кружке. Его приметил на смотре самодеятельности директор оперного театра.
— В один день у меня повысился разряд — из слесарей выдвинули в артисты, — посмеивался над собой Ващенко. — И напрасно выдвинули. Остался бы слесарем, в тюрьму не угодил бы.
Театр, сцена успели за четыре года навсегда отравить его. Петро загорается, когда вспоминает о репетициях в пустом неосвещенном зале, о волнении перед выходом на сцену, о какофонии в оркестре, настраивающем инструменты. Мы с ним особенно сошлись на любви к театру. Он расстроился, узнав, что я учился в театральном институте.
— Хлопчик ты мий мылый, як мени тэбэ жаль. Чому воно так нэсправедлыво? — простонал Петро и утер слезы. — Хиба нэ Маркс казав: каждый Рафаэль должен свободно, без помех развивать свий талант?
— Петро, за что тебя, такого славного, забрали? — спросил Мякишев. — Ведь ты совсем тихий, мухи не обидишь…
— За компанию, дидусь, — кротко ответил Ващенко. — Завел себе слишком много друзив. Ахтеры, художники и журналисты. Воны часто собирались
на вечирки дома и в ресторанах. Мэнэ зовут, я иду. Ведь же лестно. Вони пьють и едять, я пью и ем. Воны спэрэчаються, я мовчу, як дивка на вечернице. Потим наступав мий час, воны хлопають и кричать: «Петро, спивай нам трохи песни ридной матэри Украины». Я и спиваю, как вам тэпэр. Воны слезы утирают. Интеллигентни, добри, ласкови люди; мени приемно, що воны слухають мене, хвалють, аплодують. А воны ворогами оказались, хорошие те люди, националисты, бис им в ребро. Вот, дидусь, як воно було.
Следователь каже: «Таки-то и таки-то друзи ваши?» — «Трохи есть. Мои добри друзи». — «Ага! Расскажите, як собирались