Валя стр. 2
в пекле дня — щиты, стихи, колбаса, собачка, мешки, пробирки с красным сиропом, военные и штатские.
Витебский вокзал был Вале знаком, прошлым летом она уезжала отсюда в лагерь, в Детское, и сюда же приехала из Детского: загорелые пионеры шли тогда по платформе с барабаном и с букетами, а родители их встречали. Теперь Валя бежала по знакомой платформе, держа Люську за руку, за другую руку держала Люську мать. Со всех сторон их толкали. Было жарко, как еще никогда в жизни. Всю длинную платформу пробежали они и сбежали по ступенькам вниз, на огненную землю, перевитую сверкающими рельсами. Они пролезали под вагонами и цистернами; на секунду их обнимала тень, казавшаяся прохладной. Знойно пахло железом, черные смолистые лужи были налиты на земле и черные расставлены горы угля.
Из-под одной цистерны вынырнули и увидели громадную толпу людей. Тут не было никаких платформ, ни ларьков, ничего — толпа людей и над толпой теплушки, вереница теплушек. Увядшие ветки, свернув неживые листья, свешивались с их крыш. На одной крыше стоял кто-то и кричал знакомые слова про фашистов, агрессоров. Слова то отчетливо были слышны, то уносило их в другую сторону дуновением горячего ветра. Мать металась, твердя:
— Где же он! Ну где же он!
И вдруг они услышали отцовский голос:
— Нюра! Нюра!
Отец подходил к ним, одетый в военную форму. В военном он был худее и меньше ростом. Он сказал:
— Я боялся, ты опоздаешь.
Мать ответила:
— Я заезжала за детьми.
Она сняла с головы косынку и стала обмахивать лицо. Отдышавшись, заплакала, а отец ее утешал.
Совсем они не опоздали, еще даже паровоз не был прицеплен. Черный большой паровоз, могуче двигая рычагами, гулял в отдалении. Он приблизился: к нему обернулись, разговоры стихли. Но он опять великодушно отошел, бросая ярко-белые крутые облака в синее небо. Люська смотрела на него с отцовских рук и кричала: «Ту-ту!» Рядом пели хором: «Пусть ярость благородная вскипает как волна». Подошла продавщица мороженого, она продавала эскимо на палочках.
— Дайте нам, — сказал отец.
Продавщица не слышала, она продавала другим и отсчитывала сдачу, доставая мелочь из кармана своей белой куртки. Вале очень хотелось мороженого, у нее просто горло горело. Она забеспокоилась, что продавщица всё продаст и им не хватит. Но настал их черед, и она им дала четыре эскимо. Мать, заплаканная, тоже стала есть.
— Так мы и не снялись все вместе на карточку, — сказала она.
— Детей увози, если будет такая возможность, — сказал отец, глядя, как Люська лижет эскимо.
Рядом пели: «Идет война народная, священная война».
Вдруг качнулись теплушки и лязгнули: это, подойдя под шумок, прицепился паровоз. Мать зарыдала. Кругом стали целоваться. Заиграла гармонь — так громко, словно закричала. Отец поцеловал Люську и спустил наземь. Поцеловал Валю: на нее пахнуло знакомым табачным духом, а ее губы были липкие, онемевшие от эскимо. Онемевшими губами она сказала:
— До свиданья, папочка.
Что-то докрикивал, торопясь, человек на вагонной крыше. Ополченцы лезли в теплушки.
Теплушки двинулись, покатились на высоких колесах; в распахнутых дверях — лица, гимнастерки, пилотки. Толпа хлынула вслед, но за поездом долго ли угонишься! Быстрее — и замелькали теплушки, уже и лиц не различить, мелькает темная в перехватах полоска сквозь дрожащую радугу слез.
Рукой