Вечно ты стр. 120
сделаю, если ничего не изменится. А оно, похоже, не изменится. Я знаю, что ты меня ждешь, но очень может статься, что, если меня выпишут, ты получишь не меня, а семьдесят килограммов человечины. Конечно, оставшись без головного мозга, спинным я все равно буду любить тебя, даже если во мне сохранится только одна-единственная нервная клетка, она будет тянуть меня к тебе, но это будет любовь старого преданного пса, а не мужчины. Только, скорее всего, я навсегда останусь здесь. Людочек, я верю тебе, знаю, что ты меня любишь и никогда не предашь, но не пора ли посмотреть правде в глаза? Если бы я погиб, я бы хотел, чтобы ты жила. Вспоминала меня, но жила полной жизнью. В нашей ситуации считай, что я мертв, вся разница в том, что с того света я не смог бы сказать тебе – живи, а отсюда могу».
Отложив письмо, Люда застыла в замешательстве, покусывая кончик ручки. Какие найти слова, чтобы он убедился – она его не покинет? Да и нужны ли они, если надежды действительно нет? Нет не то чтобы на освобождение, но даже на встречу!
Она справится с тем, что в их жизни будут только письма, это ничтожное испытание, по сравнению с тем, что приходится переносить Льву. Поэтому, чтобы ему хоть немножко стало легче, надо написать такое убедительное письмо, чтобы он раз и навсегда понял – для нее это не жертва, а просто такое обстоятельство жизни, с которым она смирилась.
Как бы только это выразить? Не напишешь же «я буду тебя любить, даже если ты превратишься в полного идиота»? Такое вряд ли его сильно подбодрит… Все-таки любовь – важная часть его жизни, но не вся жизнь. У него есть дочь, есть любимая специальность, много чего еще есть, что он хотел бы осознавать. А перспектива стать овощем вряд ли его порадует, даже при уверенности, что кормить с ложечки и вытирать слюни ему будет любимая женщина.
Или написать, как обычно, словно она и не заметила этой минуты малодушия? Нет, тоже не годится… так же как и пафосные уверения в своей вечной преданности…
Вот если бы хоть на секундочку им увидеться, хоть руки соединить через дырку в заборе, так и слова никакие не потребуются, все сразу станет ясно.
Тут Люду вырвал из раздумий телефонный звонок, показавшийся неожиданно громким в пустой квартире.
Она вскочила. После так называемой госпитализации Льва у нее от каждого звонка сердце сжималось в робкой надежде на добрую весть и тут же уходило в пятки от ужаса перед вестью злой.
– Але, – раздался в трубке чужой мужской голос, – здравствуйте, а Веру можно?
– Ее нет дома.
– Нет? – в трубке помолчали. – Но она здесь живет?
– Кукур… Володя! – вскричала Люда, сама не ожидая, что ей будет так приятно услышать человека из прошлого.
– Он самый. А это…
– Люда, помнишь, Верина сестра!
– Ясное дело, помню! Привет, малая! – Володя засмеялся, видно, тоже обрадовался. – Так что Вера?
– Здесь, здесь, только сейчас ушла с родителями в театр.
– А! А тебя чего не взяли? Плохо себя вела?
– Что-то типа того, – улыбнулась Люда, – А ты какими судьбами?
– В отпуске. Дай, думаю, наберу, хоть узнаю, как она. Замужем?
– Нет, Володя. В