Вечно ты стр. 47
– Ну и вот! У вас как раз тот случай, когда штамп в паспорте ничего не меняет, папа тебя считает своей женой, а я могу даже мамой называть, если хочешь. Давай, переселяйся, обживай его комнату, пока тебе дома весь мозг не сожрали.
– Варя, ну что ты говоришь! Никто мне мозг не жрет!
– Ну да, ну да…
– Не жрет, – повторила Люда.
– Ладно. Но все равно нам с тобой вместе лучше будет.
– Конечно, лучше, Варечка. Поверь, я бы очень хотела к тебе переехать, но я просто не имею права так поступить со своими родителями. Я и так уже причинила им много горя.
* * *Немного волнуясь, поднимаюсь по темной лестнице со щербатыми ступенями к огромной двустворчатой двери, которую красили столько раз, что она стала похожа на географическую карту. Наверху есть небольшое окошечко, но оно так высоко, что в него не заглянуть. На косяке несколько табличек с трудноразличимыми фамилиями, но звонок всего один, и я, согласно инструкции, нажимаю на него дважды.
Регина Владимировна открывает почти мгновенно. Синее платье в белый горошек делает ее моложе и проще. Я протягиваю бутылку красного вина.
Лицо начальницы смягчается от улыбки:
– Как в старые добрые времена студенчества.
Я тоже улыбаюсь, вспоминая, как мы с подружками пили и проклинали парней, которые не хотели в нас влюбляться.
– Что ж, Татьяна Ивановна, милости прошу!
Пройдя по широкому светлому коридору, мы оказываемся в комнате, огромной, как спортивный зал, в два окна. С потолка свисает люстра, на которой с комфортом могли бы повеситься пять человек, не мешая друг другу.
– Сорок квадратов, – улыбается Регина Владимировна, с удовольствием наблюдая мое изумление, – раньше мы жили тут вдвоем с мамой, а теперь я одна. По нормативам ни о каких очередях на отдельную квартиру могу даже не мечтать. Но это и хорошо, мне нравится простор, а к коммунальному быту я привыкла. Кухней почти не пользуюсь, вот сегодня только благодаря вам встала к плите впервые за бог знает сколько времени.
Она показывает в простенок, где стоит небольшой круглый столик, покрытый старинной льняной скатертью с вышивкой ришелье и уставленный явно антикварной посудой. В этой комнате, кажется, ничего нет современного, кроме монографий по специальности. Даже пишущая машинка на массивном двухтумбовом столе с ножками в виде львиных лап черная, с круглыми клавишами.
На стенах фотографии, частью черно-белые, частью от старости приобретшие цвет охры, на некоторых лица совсем побледнели, словно люди медленно и безмолвно отступают во тьму времен.
Я вижу женщин в высоких прическах и платьях, заколотых у горла камеями, мужчин в сюртуках, один из которых поразительно похож на Николая Второго, возможно из-за таких же бороды и усов. Мне интересно, но я чувствую себя еще не вправе расспрашивать Регину Владимировну. Может быть, потом, если мы подружимся по-настоящему.
– Садитесь, пожалуйста, – говорит хозяйка, – попробуйте салат и пирожок, и не будьте ко мне строги. Я для себя готовлю крайне редко, а для гостей так почти и никогда не приходится. Знаете, когда идешь к успеху, как-то теряешь друзей.
– Да и когда не идешь, все равно теряешь, – киваю я, с некоторой опаской усаживаясь на стул с изящно изогнутыми ножками и круглой гобеленовой спинкой.
Тарелку тоже страшновато брать в руки,