Вечно ты стр. 50
спрашивает меня о том, как я жила.
– Кстати, о здоровой психике, как там наш Корниенко? – спрашиваю я. – Панкреатит, надеюсь, все еще в стадии обострения?
– Ну разумеется.
– Надо завтра будет повторный осмотр записать и контрольные анализы назначить.
Регина Владимировна задумчиво водит пальцем по краешку бокала:
– Слушайте, может, его напоить тогда? А закусить дать салом с шоколадкой, вот анализы плохие и придут.
Отмахиваюсь:
– Даже не мечтайте! Здоровый организм, механизмы саморегуляции работают идеально. Не лучше ли выписать его от греха подальше на амбулаторное лечение?
Регина Владимировна хмурится:
– Этот номер не пройдет.
– Почему? Он же психпродукции ни разу не давал, не буянил, вполне себе кандидат на свободу.
Начальница молча показывает пальцем в потолок. Что ж, этот жест в расшифровке не нуждается: звонили «сверху» и приказали, чтобы Корниенко сидел в психушке до упора.
Тоже молча развожу руками, мол, ясно, ничего не поделаешь.
Регина Владимировна подливает нам вина, быстрым движением ловит сорвавшуюся с горлышка каплю, чтобы она не упала на скатерть:
– Когда-то пророк предупреждал, что наступят последние времена, когда девять больных придут к одному здоровому и скажут, ты болен, потому что ты не такой, как мы. Вот, Татьяна Ивановна, не хочу пугать, но, похоже, докатились мы до этой точки, – Регина Владимировна вдруг начинает сосредоточенно загибать пальцы, – ну да, точно, если всех нас посчитать, кто его в психушку законопатил вместе с ментами и бригадой скорой помощи, как раз и получится девять человек.
Мне очень хочется сказать, что, раз такое дело, надо срочнейшим образом выписывать Корниенко, пока апокалипсис не начался, но это будет бестактно. Мы обе реалистки и понимаем жизнь как она есть, а не как должна быть.
– По идее, кому какая разница, что у него в башке творится, если он не буйный? – вздыхаю я. – Ладно, уволили из армии по инвалидности, а дальше живи как хочешь, пока на людей не кидаешься. Хочешь – лечись, не хочешь – так ходи.
– Э, нет, Татьяна Ивановна, советская власть не может оставить в покое голову своего гражданина, она обязательно должна постоянно помешивать там раскаленной кочергой, чтобы не рухнуть.
– Какие ужасы вы говорите.
Регина Владимировна смотрит на меня как на двоечницу:
– Производительные силы и производственные отношения – это, конечно, очень хорошо, но мне кажется, что эффективность общественного строя нужно оценивать по тому, насколько сильно власти нужно влиять на психику народа, чтобы оставаться у руля.
Мне снова хочется сказать, что это звучит как тост, но я только киваю с серьезным видом. Регина Владимировна, похоже, много об этом думала, а я оказалась тем человеком, с кем она решилась проговорить свои мысли вслух.
– Благословенна та власть, которая позволяет человеку быть самим собой, – продолжает Регина Владимировна, – и принимает мир таким, как он есть.
– Ну это идеал. Это в раю, наверное, только так бывает.
– Пожалуй, но согласитесь, что у нас идеологическое воздействие больше и напористее, чем на загнивающем Западе.
– Не знаю, я там не была. Тоже свои приемы, культ потребления…
Регина Владимировна смеется:
– Допустим, но они почему-то могут произвести сто видов йогурта, а мы нет. В рамках своего культа они делают красивые и удобные вещи, а нашего производства все в руки противно взять, что не танк. Это почему, думаете?