Вечно ты стр. 54
неудовольствие. Она считала, что если преподавательница высшей школы надевает на работу брюки, то наносит удар по репутации вуза, даже если она всего лишь молодой ассистент. При этом самовязаные пионерские жилеточки внучки удара почему-то не наносили.
Решив, что институт выдержит удар легче, чем она сама целый день в мокрых колготках, Люда убежала на работу, заправив брюки в сапоги, чтобы не запачкать по дороге. Это, по мнению бабушки, было уже за пределами добра и зла, и Люда целый день ходила с неприятным чувством, что обидела близкого человека.
Можно было позвонить, объяснить, почему не послушалась, но бабушка считала такие телефонные извинения попыткой увильнуть от ответственности. К ней следовало ходить на поклон лично, иначе возможны были только два варианта развития событий. Первый – бабушка не разговаривала с провинившимся, пока он не осознавал своего поведения и не раскаивался, и второй – бабушка рассказывала о проступке родителям, и вся семья не разговаривала с провинившимся, пока он не осознавал своего поведения и не раскаивался. Такое, чтобы в семье приняли сторону того участника конфликта, который не бабушка, на Людиной памяти случилось всего один-единственный раз в жизни, да и то с большими оговорками.
Сейчас проступок был не так велик, чтобы вовлекать семейство, но все равно противно, когда на тебя сердятся.
Рабочий день кончился, но на Люду вдруг накатила свинцовая усталость, так не хотелось возвращаться домой, выдавливать из себя извинения, потом слушать, что все это говорится и делается только ради ее же пользы, чтобы любимая внучка сохраняла себя, не опускалась до уровня быдла и стада, но, кажется, все усилия пропали даром. То, что девушка носит брюки, очень дурно, но гораздо хуже, что она позволяет себе хамить старшим…
Любые возражения привели бы только к эскалации конфликта, Люде это было прекрасно известно, мир в семье воцарялся только через волшебную фразу «прости меня, пожалуйста, я больше так не буду», и, казалось бы, давно пора было привыкнуть, выдавать ее на автоматизме, но почему-то от частых повторений проще не становилось.
Люда сидела в печали, изобретая предлог, чтобы подольше не идти домой, как вдруг дверь учебной комнаты приоткрылась и в щель просунулась знакомая голова. Люда вздрогнула и зажмурилась, настолько удивительно было видеть генерала на своем рабочем месте.
– Здравия желаю, – сказал незваный гость, – разрешите войти?
– Да-да, конечно, – она вскочила.
– А я зашел проведать дочку, она у меня тут учится, иду себе, ищу, и вот совершенно случайно вижу – вы! – Он засмеялся.
– А как дочку зовут?
– Варвара Корниенко.
– Кажется, у меня нет такой студентки, – пробормотала Люда, – впрочем, я посмотрю в журнале. Она на каком курсе?
– На четвертом.
– О, так она давным-давно сдала латынь. Здесь ее не может быть, и вообще в нашем корпусе студенты только до третьего курса. Вам, наверное, в главное здание…
– Ладно, вы меня раскусили. Я к вам пришел.
– Зачем? – вырвалось у нее.
Генерал нахмурился:
– Ну, наверное, если я скажу, что учить латынь, вы мне не поверите.
Люда пожала плечами. Другая причина казалась еще более невозможной.
Генерал был одет в штатское, и одет очень хорошо. Джинсы благородного синего колера и с неправдоподобно ровной строчкой, выдающей их чуждое капиталистическое происхождение, из-под расстегнутой кожаной куртки виден пушистый вишневый джемпер, который