Великие религии мира стр. 283
себя царем иудейским и учишь народ не платить подать кесарю. А ты что скажешь?
Иисус молчал.
Он стоял перед Пилатом в своей худой одежде, нищий по виду, но Пилата не удивило бы, если бы Он сказал: «Я и есть царь иудейский». Что-то было в Нем такое, от чего вдруг покинули Пилата уверенность и ясность, и он почувствовал, что нет у него власти над этим человеком.
— Ты царь иудейский?
(Кто кого спрашивает? Не Он ли, молчащий, спрашивает его, Пилата: «Аты что сам думаешь обо мне? Кто я?». Это самый высокий из иудеев, а может быть, и не только из иудеев...
Может быть... может быть, Он властен над жизнью и смертью, и не Пилату Его судить...)
— Царь иудейский... — повторил Пилат вслух в раздумье.
— Ты сам говоришь это, — сказал Иисус.
Да, Пилат это сам сказал.
— Но, — продолжает Тот, Кто все время молчал, — царствие мое не от мира сего.
— Что это значит? Ты возмущал народ против кесаря?
— Нет. Я говорил: кесарю — кесарево, Богу — Божье. Я пришел возвестить миру Истину.
— Что есть Истина? — спросил Пилат.
И вот Он опять замолчал. И Пилат стоит перед Ним и ждет от Него ответа, но не так, как ждут ответа от подсудимого. «Кто кого судит?» — проносится в голове у Пилата. Все время испытывает он странное чувство — будто он, Понтий Пилат, не на своем месте, будто он не на все имеет право, и нельзя ему быть судьей.
— Что есть Истина? — он этого не знает, а Этот, стоящий перед ним, знает. И не кричит о ней, и не спорит, как все эти вечно дерущиеся фарисеи и саддукеи, но знает.
«Как же жить? Так вот и стоять перед этой молчащей Истиной, не смея поднять глаз? Что Он глядит своими всезнающими глазами... Что же, в самом деле, Понтию Пилату — римскому прокуратору — оставить свое место? Все бросить и идти за Ним?.. Неужели нельзя остаться на своем месте и не причинять зла этому человеку? Но почему же нельзя?.. Он же сказал: «Кесарю — кесарево, Богу — Божье». У Него — царствие Истины. У меня — мое. Он не мешает мне, я — Ему».
— Я не вижу вины на этом человеке, — говорит он, выйдя к первосвященникам и старейшинам иудейским. — Я хочу отпустить Его вам.
— Нет! Нет! Он великий преступник! — закричали те.
— Но есть трое других преступников. По обычаю, на праздник
ваш, я должен отпустить вам одного. Я хочу отпустить Иисуса Назорея.
— Нет! Нет! Отпусти нам Варавву!
— А что делать с Иисусом?
— Распни его!
— Я не вижу вины на этом человеке, — еще раз сказал Понтий Пилат.
— Распни его! Распни его! Распни его!
О, эти иудеи! Эти неистовые! Как они кричат и как галдят! Что им дался этот праведник?.. Что за народ?! Неужели не могут жить спокойно?
— Распни его, или ты не друг кесарю!
Тогда Пилат перед всеми умыл руки и сказал:
— Не на мне, а на вас кровь этого праведника.
Он тщательно умыл