Великий Краббен (сборник) стр. 7
мир, полный гармонии и спокойствия, опять однажды ворвался Сказкин. «Привет организмы, – орал он. – Рыба!»
Тетрадь вторая. Львиная пастьВ свободное время я расстилал на столе истершиеся на сгибах рабочие топографические карты (с обрезанными легендами), по углам придавливал кусками базальта и подолгу сравнивал линии берегов с тем, что запомнил во время долгих маршрутов.
Мыс Рока.
На карте всего лишь крошечный язычок.
А в памяти белые пемзовые обрывы и темный бесконечный ливень, державший нас в палатке почти неделю. Ливень не прекращался ни на секунду, он шел днем и ночью. Плавник на берегу пропитался влагой, Серп Иванович не выдерживал, таскал с берега куски выброшенного морем рубероида; на вонючих обрывках этого горючего материала мы кипятили чай.
Мыс Рикорда.
На карте всего лишь штрихи.
А в памяти двугорбый вулкан Берутарубе, а еще – деревянный полузатопленный кавасаки, на палубе которого мы провели душную ночь. Палуба наклонена к океану, спальные мешки сползали к невысокому бортику, зато обдувало ветерком, к тому же дерево никогда не бывает мертвым.
Всматриваясь в карты, я прослеживал взглядом долгую цепочку Курил, и передо мною в голубоватой дымке опять и опять вставал безупречный пик Алаида, проплывали вершины Онекотана, а дальше – Харимкотан, похожий на древний, давно разрушенный город, Чиринкотан – перевернутая воронка, перерезанная слоем тумана, базальтовые столбы архипелага Ширинки. Когти скал, пенящиеся от волн, длинные ивицы наката, лавовые мысы – человек на островах часто остается один, но никогда – в одиночестве. Плавник касатки, режущий воду, мертвенный дрейф медуз, желтая пыльца бамбуковых рощ – все это часть твоей жизни. Ты дышишь в унисон острову, ты дышишь в унисон океану, ты знаешь – это именно твое дыхание гонит океанскую волну от южных Курил до ледяных берегов Крысьего архипелага.
Нигде так не тянет к точности, как в океане.
Краем уха я прислушивался к перепалке Агафона и Сказкина.
Что там отвечал датский принц на дурацкие вопросы? Слова, слова, слова.
А Серп Иванович, видите ли, разглядел в океане рыбу! И не просто рыбу, а большую.
«Выключи! – раздраженно пинал он икающую «Селгу». – Я тебе говорю, видел!»
«Видел, но не рыбу, мой Серп, – терпеливо возражал Агафон. – Ты, мой Серп, страдаешь видениями».
Видения… Какое хорошее слово…
Передо мной вставали голые обрубистые берега, отсвечивали диабазом и базальтами, я вновь и вновь видел темную дождевую тень над белыми пемзовыми песками, столовые горы, плоские, как перевернутые ведра, нежные ирисы на плече вулкана Чирип…
«Пить надо меньше!» – увещевал Агафон.
«Что тут пить можно?» – взрывался Сказкин.
Усилием воли я изгонял из сознания мешающие мне голоса, но Сказкин и Агафон были упорны.
«Все это видения, мой Серп…»
«Я на балкере „Азов“ семнадцать стран посетил…»
«Вот я и говорю, видения…»
«Я с греками пил. С малайцами, с сумчатыми…»
«Все это видения, мой Серп. Только видения…»
Конечно, и Сказкин и Агафон немного преувеличивали, но с океаном, точнее с его типичными представителями, юный Серп действительно столкнулся рано. Из деревни Бубенчиково юношу Сказкина, только что изгнанного из школы, вместе с другими призывниками доставили однажды прямо в райцентр. И там, на площади, он увидел гигантский купол.
ЦИРК.РУСАЛКИ.Это было как перст судьбы.
С младенческих лет подогреваемый романтическими рассказами деда Евсея, который в свое время, чуть ли не сразу после Цусимы, был начисто