Венгерский набоб стр. 258
я назначаю законным опекуном моего сына, граф Рудольф Сент-Ирмаи.
С этими словами старик раскрыл сердечно объятия сидевшему рядом молодому человеку, который, вскочив, пал ему на грудь. И оба долго стояли так, обнявшись, перед безмолвными свидетелями.
Потом Рудольф опустился на место, пробормотав растроганно, что согласен.
- И _она_ хотела ведь так, - прибавил набоб. - Сказала же в свой последний час, отдавая сына твоей супруге: "Будь матерью ребенку моему!" А теперь и я говорю: "Будь отцом моему ребенку!" Счастливчик он. Какую мать, какого отца в наследство получает!
Справясь с этой частью своего завещания, славный старик надолго умолк, борясь с волнением, которое им овладело.
- Но вспомним теперь и о том, кому я горчайшими часами своей жизни обязан, - собравшись с силами, сказал он. - О племяннике моем, который крещен Белой, но назвал себя Абеллино. Не стану все его прегрешения перечислять пред господом, отечеством и передо мной. Да простят ему родина и всевышний, как я ему прощаю! Но не хочу обманывать бога и говорить в этот час, будто люблю племянника. Он так же безразличен мне, как любой посторонний человек. Наказанием ему свыше почитаю я, что, расточив свое состояние за границей, не может он унаследовать моего. Сам искал, сам заслужил, сам и навлек на себя этот удар. Не пришли он мне гроб на именины, не плети козней и не замышляй погубить невинную девушку на выданье, никогда не стала бы она моей женой, упокой, господи, прах ее во земле и душу на небесах, и не родился б сын у меня; он. Бела, был бы моим наследником. Господь рассудил иначе, и сам он тому виной. Теперь его ждет нищета. Долгов у него больше, чем волос на голове. Что же с ним будет? Работать не любит, ничего не умеет, никогда не учился ничему; некуда ему себя девать, ни душу, ни тело. На самоубийство он не решится,
сластолюбцы не кончают с собой. Да и не желаю я ему этого! Пусть живет, пускай будет у него время покаяться. И нищеты ему не желаю, не хочу, чтобы нужда заставила его чужие пороги обивать. А назначаю ему в конторе пештского моего адвоката ежедневно получать один золотой. Думаю, этого довольно, чтобы в хлебе насущном не нуждаться. Но за этим золотым надлежит ему каждый раз являться самолично, - никому, кроме него, он выдаваться не будет, а в какой день окажется не востребован, то перейдет в собственность адвоката, и ни арест налагать на этот пенсион в счет долгов, ни авансом ничего выплачивать хоть за день не дозволяется. В день же моих именин единовременно сто золотых будет получать. Пусть всякий раз заранее предвкушает этот день и вспоминает обо мне из года в год.
На сем кончаю я земные свои дела.
Больше нет у меня родичей, о ком надлежало бы позаботиться.
А друзей нетрудно сосчитать, друзей у меня - по заслугам, не по прозванью - только трое. Первый - Рудольф. Ему я сына вверяю. Второй Мишка Киш; он тоже добра мне желал, любил, в беде никогда не покидал. Ему я завещаю любимого своего коня и любимых борзых. Знаю, лучшего хозяина для них и лучшей памяти