Венгерский набоб стр. 5
галерею успели взойти. Посередине, в окружении своих телохранителей, возвышался сам его высокоблагородие в длинной, до колен атилле [атилла - национальная венгерская мужская одежда, род расшитого шнуром кафтана] с большими золотыми пуговицами, голову по причине грузного телосложения откинув слегка назад и опершись на пальмовую трость с массивным золоченым набалдашником. Сейчас особенно стало видно, как мало красит сангвиническое это лицо совершенно исказившее его заносчиво-язвительное выражение.
- А ну, поближе подойди! - резко, вызывающе скомандовал он корчмарю. Отмыкай комнаты, угощай гостей! Вина нам токайского, менешского подай, фазанов жареных, артишоков да шеек раковых!
Корчмарь обнажил с превеликим почтением голову и с шапкой в руках
невозмутимо ответствовал, не повышая голоса:
- Добро пожаловать, ваше высокородие, все подам, что угодно было приказать вашей милости; одно только вот, простите великодушно: вина токайского и менешского у меня нет, да фазаны еще не откормлены, а раки, сами видели, утопли все в этой воде, - свою разве что дюжину пожалуете в мой котел?
Это намек был на гайдуцкую скарлатовую амуницию, и он сразу придал мыслям вельможного барина иное направление. Ему понравилось, что корчмарь так вот, на равных, осмеливается с ним шутить, и пуще развеселился.
Меж тем и цыган-котешник высунулся вперед, чернее любого сарацина, и, блестя зубами, принялся перечислять по пальцам, что ему самому потребуется от трактирщика.
- Мне-то ничего не надо, яичницу только дай из яиц колибри, да маслица из косульего молока, да студня стерляжьего; другого я не кушаю ничего.
- Пища, недостойная желудка, столь благородного, - возразил Петер Буш. - Дозвольте лучше _цыганское жаркое_ [подобие шашлыка из свинины] вам предложить.
- Ну нет уж! - вскричал шут. - Свинка - кума мне, ее жарить нельзя.
Барин расхохотался. Такие и подобные немудрящие шуточки были ему по душе, и то, что трактирщик в точности сумел ему потрафить, совсем изменило его первоначальные намерения.
- Ну а что же можешь ты подать тогда гостям? - продолжал он свои подковырки.
- Все могу, ваша милость; да только что было у меня, то сплыло; что будет, того еще нет, а что могло быть, того уже не будет.
Помещика так ублаготворила эта замысловатая фигура отрицания, что он, разразясь хохотом, тотчас пожелал ее увековечить.
- Дярфаш где? Куда поэт подевался? - стал он громко спрашивать, хотя тот, худющий, с обтянутыми кожей скулами, стоял тут же, заложив руки за спину и неодобрительно наблюдая за этим состязанием. - Ну-ка, живо, Дярфаш, давай. Сложи-ка стишок про харчевню, где людям харчей не дают.
Дярфаш зажмурился, раззявил рот и, ткнув себя пальцем в лоб, ex tempore [вмиг, без промедления (лат.)] извлек оттуда следующий дистих:
В торбе коль пусто твоей, так будет пуста и тарелка;
Пост здесь вечный блюдут, турки отсель не уйдут.
- Что это ты городишь? Турки-то тут при чем?
- А при том, - не моргнув глазом, отвечал Дярфаш. - Поскольку турки, не наемшись, не уходят, а есть здесь нечего, значит, и они на месте.
- Как на корове седло, - заверил его вельможный покровитель и вдруг, будто вспомнив что, опять обратился к корчмарю: - А мыши у тебя есть?
- Они не мои, я их не развожу, только с