Библиотека

Вернуться в осень стр. 348

Размер шрифта
-
+
Тема

почти забытый с годами привкус… Обильно и с горечью, и с потерянной надеждой, с надеждой не только на жизнь и какое-то будущее – на мечту…

Она сидела так долго, очень долго, вперив безжизненный взгляд в темноту. Давно остановились и высохли слезы, оставив разводы на грязных щеках, перестало вздрагивать и сжиматься переполненное сердечко, прошли обиды и горечь, и вздохи – но осталась, осталась и разрасталась, заполняя собой все пространство внутри, нудящая глухая пустота. Пустота и в душе, и в мыслях, и в сердце…

Она не удивилась, когда сверху донесся звук множества шагов и на лестнице заплясали отблески факелов. Она не произнесла

ни слова и не сопротивлялась, когда ее подхватили черные руки и поволокли наружу, и бросили в пыль – прямо к ногам холодно улыбающейся Эллои. Она не застонала и ничего не сказала – только подняла голову и посмотрела в глаза, ледяные глаза своей бывшей наставницы и надзирателя. Очень бы удивился этот надзиратель, если бы узнал, что она там искала. Ей не надо было прощение, она не хотела ничего себе вымаливать – она искала сочувствия. Капельку, маленькую крошку сочувствия и тепла. Маленькую дольку жалости и сострадания – без которых просто не могут существовать дети…

В темных глазах было чувство. Там было и всегда жило чувство. Но не сострадание и жалость. Там жила ненависть – ненависть к ним всем, детям, и еще… радость. Радость и предвкушение от… Шульга не хотела задумываться – от чего. Она просто закрыла глаза, на которых стали опять появляться предательские слезы.

Она была дочерью принцессы и внучкой короля. Но еще она была маленькой двенадцатилетней девочкой, которая умеет мечтать и видеть сны, боится страшного и пугается плохого, и по крупицам ищет доброту и тепло – чего так и не смогла вытравить из нее Эллоя. И, как и все дети в ее возрасте, завышение считала себя почти взрослой и, как и все дети, не рассчитала своих сил…

Она еще молчала, когда мрачные морги вбивали в камень – тут же, рядом с развалинами храма – острые клинья от ручных кандалов. Когда приковывали ее этими кандалами к стене. Но уже начала отходить в сторону отупелость, начало постепенно спадать безразличие – сердечко заволновалось, забеспокоилось и начало тихо и бесповоротно наполняться ужасом. Ужасом перед тем, что вряд ли молча смог бы вынести и любой из взрослых…

Ее мокрые глаза искали глаза Эллои и молили, молили и вопили – и натыкались на сладость, на славу и торжество победителя. Как будто венчала лаврами победа над двенадцатилетней девочкой…

– Что, уже совсем другое в голове? – Высокий голос тюремщицы гремел над камнями и головами бездушных моргов. – Уже не хочется втихую пошептаться со своей подружкой? Уже не кажется, что у тебя есть что-то такое, чего нет у других?

Она молила, смотрела и молила, и опять по щекам текли безудержные горячие слезы, опять глотались и перчили в горле, и оставляли на языке соленый привкус безнадежной горечи…

– Чего же ты молчишь? Моли! Умоляй! Падай на колени! Ибо твою голову после этого захотят увидеть все!

Шульга опустилась на дрожащие колени – цепь натянулась и прикованные руки задрались вверх; закрыла мокрые глаза и подняла лицо

Переход на страницу
Ваш комментарий
Рейтинг

Имя, оценка и комментарий будут опубликованы после модерации. Не указывайте личные данные. Политика конфиденциальности.