Вилла на Энсе (Аромат резеды) стр. 6
они сажали Герта в карцер, в нору, такую тесную, что нельзя было разогнуться. В концлагере выволакивали на мороз и поливали из брандспойтов. Теперь решили применить новую чудовищную пытку - истязали его мозг!
Но зачем это им? Какую они преследуют цель?
Больше всего тревожило Герта то, что он может сделаться слепым орудием в руках гитлеровцев. Помимо воли. Даже не подозревая об этом.
Сейчас он чувствовал себя, как человек в потемках. Он заблудился в этом проклятом саду, бродил в нем ощупью, пытаясь найти выход, безуспешно стараясь понять, что же с ним, Гертом, происходит...
Усилием воли Герт заставил себя забыть о сегодняшнем дне, круто повернул мысли в ином направлении... Москва! Москва!.. Красная площадь! Мостовая, расчерченная прямыми разноцветными линиями... Ну же, память, выручай, спасай!..
Впереди заколыхались спины, головы - волны демонстрантов, одна колонна за другой...
Чтобы выжить, не сдаться, не потерять самообладания, Герт вспоминал...
Колонна химического завода, гостем которого он был, остановилась на несколько минут у высокого красного здания. (Герту сказали, что это Исторический музей.) Дождь, зарядивший с утра, усилился, но никто из демонстрантов не обращал на него внимания.
Кто-то впереди махнул рукой. Портреты вождей закачались над головами. "Пошли, пошли!" - радостно закричали рядом.
Колонна двинулась, но вдруг замедлила движение. Дорогу ей перебежал малыш лет шести или семи в матросской бескозырке и кургузом пальто. Мать догнала его и подхватила на руки. Но тот все порывался куда-то. Выяснилось, что за головами демонстрантов ему не видно Сталина на трибуне.
Герт очень любил детей. (Брак с Мартой был, к сожалению, бездетным.) Осторожно подбирая трудные русские слова, он попросил разрешения у молодой женщины понести ее сына, чтобы тому был виден мавзолей и товарищ Сталин на трибуне мавзолея.
Женщина вопросительно вскинула на него глаза. Лицо ее было некрасивое, в оспинках, но такое счастливое, что казалось красивым.
- Это наш гость, коммунист из Рура, - отрекомендовали ей Герта. А кто-то
добродушно сказал: - Да не бойся ты, товарищ Васильева! Не уронит он сокровище твое...
- Не уроню, нет, - серьезно подтвердил Герт и, бережно приняв малыша из рук матери, посадил к себе на плечо.
Так он и пронес его через всю Красную площадь, мимо Кремля, мимо мавзолея, мимо товарища Сталина.
Они успели на ходу обменяться впечатлениями о демонстрации.
- Я вижу Сталина в первый раз, - объявил Хлебушко-Брётхен, подпрыгивая на плече Герта.
- Я тоже, - признался Герт.
- Ты? - удивился мальчик. - Такой большой, и только в первый раз?!
Он даже перегнулся с его плеча, придерживаясь за волосы на макушке, чтобы заглянуть Герту в лицо: не шутит ли тот?
И вот теперь он, Герт, призывает его к себе на помощь, сюда, в тюрьму, зовет воспоминание об этом русском мальчике Хлебушке, о Красной площади, о Сталине на трибуне мавзолея, обо всем этом незабываемом, удивительном дне, самом счастливом дне своей жизни!..
Герт лежал на тюфяке ничком, как бросили его надзиратели, - неподвижно, не меняя положения. Дрожь сотрясала все реже его худое тело. Дыханье делалось ровнее, глубже...
...А в это время гвардии капитал Глеб Васильев, отирая пот с усталого, закопченного лица (посмотрела бы на него сейчас мать, для которой он по-прежнему