Висенна. Времена надежды стр. 802
охотников. Даже степняк оживился, азартно ухватил за рукав черноволосого болтунасоседа: «Да ты что, Сэдди?! Не может быть!» — «Нет, Крейн, верно тебе говорю!» И все наперебой требуют вина, пива, хватают служанок за что придется — те визжат; прибежавший хозяин разрывается между заказами и пытается ловить летящие отовсюду обрезки серебра, связки медных монет… вон и золотой кто-то на радостях волчком по столу крутанул… Завсегдатаи трактира делятся на две половины. Одни подтягиваются поближе к гулянке — посмотреть, а то и перехватить чего на дармовщинку. Другие, помня, что пьяная драка засасывает всех абсолютно, скоренько допивают, расплачиваются, и вываливают на улицу — пока не началось. Среди них легко растворяются Спарк, Рикард и старший Ветер. Ветер тотчас исчезает в морозной ночи: если за кем тут и следят, то в первую очередь, за ним. Маг и наместник отворачивают за угол, подальше от костра в каменной чаше и тройки стражников на перекрестке. Оглядываются: никого. Усатый маг вскидывает руки к небу, шепчет заклинание. С ладоней поднимается к низким облакам белый луч, сгущается в шарик — лопается беззвучно. Тотчас по переулку — а затем и по всему городу — поднимается ветер. Крупными хлопьями сыплется снег. Рикард возвращается в тепло и шум трактира — там уже сдвинуты столы и скамейки; на освободившемся месте Крейн сверкает шелковым праздничным халатом, молотит вприсядку; рядом танцуют охотники. Прочие стоят кругом, хлопают в ладоши, топочут каблуками… Усатый влетает в круг соколом, идет «мелкой дробью», раскланивается, подлетает в воздух и прокручивает ногами полное колесо — будь здесь запорожский казак, сказал бы: «садит черта»; а у Висенны такой финт зовется «солнцеворот»…
Спарк выбегает на присмотренный еще днем пустырь. Выпутывает из кошеля жесткое золотистое перо, а из широкого рукава шубы — маленький горшочек с угольками, грелку для пальцев, придуманную лазутчиками чтобы после ожидания в засаде можно было ловко вскрывать замки. Наместник сует перо в горшочек — поднявшуюся вонь тотчас уносит разгулявшийся ветер. Игнат поднимает голову к небу — непроглядная бело-бурая мгла — и думает: «Я оценил себя и спокоен. В двадцать лет я так спокоен не был. Я уже не верну свои двадцать лет, и не помогу себе тогдашнему. Да и другим двадцатилетним я не помогу: они вряд ли меня услышат. Вот как тогда Тигренок: „За хорошее дело Людоедом не назовут“. И точка.
Но ведь получается, я и собственному сыну тоже не смогу помочь?»
Наместник затаптывает в снег остатки жженого пера. Прячет грелку откуда взял, и терпеливо всматривается в метель.
* * *Метель полировала цветные стекла высокого и узкого стрельчатого окна. Окно дорогое, створчатое. Летом по жаре можно распахнуть настежь. Зимой, по холоду — закрыть ставни. Или занавеску опустить. Или подбросить полено-другое в очаг. Сейчас в очаге рыжим котенком прыгало туда и сюда маленькое, ровное пламя. Ничуть не похожее на яростный степной пожар… на то, что испытывала Алиенор.
Если б знать!
Ну, дошла пластина до наместника — и что с того?
Девушка перевернулась на другой бок. Под метель всегда бессонница выпадает.
Ах, да кончится все как обычно! Через пять лет вспомнишь — посмеешься!
Неслышно скользнула горничная. Осмотрела комнату — не подать ли чего? Исчезла в дверях. Добротная